Любовь как приговор - Татьяна Кравченко

Через время, когда его рыдания сменились глухими всхлипами, она аккуратно приподняла его. С невероятной, но бережной силой она подняла его с пола и усадила на уцелевший край дивана. Она села рядом, ее рука не отпускала его.

– По моей вине… – он прошептал, глядя в пол, не в силах поднять глаза. – …ты так несчастна. И мне… нет прощения. Никогда.

Они сидели в разгромленной гостиной, среди осколков их прошлого и настоящего. Соленый воздух с океана смешивался с пылью и запахом его человеческих слез и ее холодной печали. Буря гнева стихла, оставив после себя тихую, глубокую трагедию и хрупкую нить связи, которая, казалось, все еще пульсировала между ними, несмотря на разлуку и боль. Ангел в замке и старик у моря. Любовь, пережившая смерть и вечность, но не нашедшая покоя.

Тишина после слез была тяжелой, насыщенной невысказанным. Ее взгляд, еще влажный от слез, скользнул по стенам, цепляясь за другое фото – большего формата. Там он, уже явно седой, но улыбающийся по-человечески тепло, рядом – та самая женщина, а по бокам… двое подростков. Мальчик и девочка. Все смотрели в кадр с непринужденным, семейным счастьем.

Элиана кивнула в сторону фото, голос приглушенный, но острый как лезвие под пеплом:

– У тебя… была настоящая семья?

Он вздохнул, потер усталое лицо, не глядя на снимок.

– Да. Это дети Маргарет. Они… приняли меня как родного. Даже… отцом называют.

В его голосе прозвучала искренняя, горько-сладкая нежность к этим чужим детям, подарившим ему иллюзию отцовства.

Ярость. Не холодная, как прежде, а обжигающе-горячая, кислотная, вскипела в Элиане сполна. Она соскочила с дивана, молнией очутившись перед фото. За спиной она услышала его хриплый вдох, шорох попытки подняться – наверное, чтобы вырвать снимок, спасти его от ее ярости.

– Хороший папаша! – ее голос звенел ядовитой насмешкой, резанув тишину. Она тыкала пальцем в стекло, за которым улыбались лица. – И счастливая семейка! Идиллия на берегу моря!

Она резко повернулась к нему. Он замер на полпути с дивана, лицо искажено предчувствием нового взрыва.

– Ты изменилась, Элиана, – прохрипел он, не в силах найти других слов. Констатация. Приговор.

– Ты изменил меня, Дамьен! – выпалила она, шагнув к нему. Глаза полыхали не только гневом, но и годами накопленной боли. – Десять лет! Десять лет город за городом! Сначала я ждала…

Голос сорвался, она сглотнула.

– …ждала, что ты опомнишься, вернешься! Потом… когда стало ясно, что ты не возвратишься… я отправилась тебя ИСКАТЬ!

Она встала прямо перед ним, впиваясь взглядом.

– Как думаешь, для чего?! Чтобы мы с тобой тоже завели такую вот СЧАСТЛИВУЮ СЕМЬЮ?! Помнишь?!

Ее крик зазвучал пронзительно, истерично, как рана.

– Помнишь, как я мечтала о детях?!

Он опустил голову, сжался, словно от удара. Голос его был едва слышен, полон сокрушительной вины:

– Извини… что уничтожил твою мечту… иметь ребенка. Я… украл это у тебя.

– Нет. – Ее ответ прозвучал тихо, но с абсолютной, ледяной ясностью. Все напряжение схлынуло, сменившись странной, непреклонной решимостью. – Ты не уничтожил.

Она медленно засунула руку во внутренний карман своей куртки и достала небольшое, бережно хранимое фото. Протянула ему.

– Знакомься.

На фото был мальчик. Лет десяти. Белоснежные, волосы, идеальные, очерченные черты лица, неестественная для ребенка красота.

– Алекс Блэквуд, – произнесла Элиана, и в ее голосе, назвавшем имя, пробилась нежность, гордость, глубина, которых он не слышал от нее все эти годы.

Дамьен взял фото дрожащими руками. Сначала непонимание. Он всматривался, морщил лоб. Потом… Его взгляд уперся в глаза. В те зеркала его собственной давно утраченной молодости и силы. Узнавание пришло молнией. Физически ощутимым ударом. Он вздрогнул всем телом, словно его ударили током. Цвет сбежал с его лица, оставив его пепельно-серым. Губы безмолвно зашевелились. Пальцы сжали картонку фото так, что она прогнулась.

– Похож… на тебя… – выдохнул он хрипло, машинально. – Но… как? Это… невозможно…

– Присмотрись, – тихо, но неумолимо повторила Элиана. Она присела перед ним, глядя ему прямо в глаза. – У него ТВОИ глаза, Дамьен. Твоя кровь. Твоя душа. – Она сделала паузу, дав словам достичь глубин его сознания. – Это твой сын.

Слова «твой сын» повисли в воздухе, звенящие, как разбитый хрусталь. Сначала – глухое отрицание в его глазах. Нет. Не может быть. Обман. Больная фантазия. Потом – медленное, мучительное осознание. Правда. В глазах мальчика.

– Я не понимаю, Элиана, – спросил он тихим, дрожащим голоом.

Она смотрела, как Дамьен сжимает фото Алекса, его старые руки дрожат, а слезы текут по морщинам. Ее собственный голос смягчился, в нем появились нотки благоговения перед чудом.

– Дамьен… Айса объяснила. Это было… как падение звезды в нужное место в океане. Чудо, которое длилось мгновение. – Она села рядом с ним на диван, осторожно положив руку на его спину. – Ты помнишь то наше свадебное путешествие? Тот ритуал… Ты уже отдавал мне свою силу, свою тьму… становился… человеком. А я… я уже не была им. Во мне кипела твоя кровь, твоя мощь, но я еще не стала… этим полностью. Мы оба были… на грани. Ни здесь, ни там.

Она взяла фото из его дрожащих рук, сама глядя на беловолосого мальчика.

– Он не просто наш сын. Он… осколок той вечности, что ты мне отдал, Дамьен. Айса называет его «Дитя Грани». Его основа – моя человечность. Но то, что делает его… особенным, сильным, необычным – это твоя сущность, та самая, что уходила из тебя… и нашедшая пристанище в нем. В нашем сыне. Он – живое напоминание о том, что было между нами в тот миг. Он носит его в себе. Твои глаза… твоя сила.

Дамьен поднял на нее заплаканные глаза, полные немого вопроса «Как я мог этого не знать? Как я мог бросить это?». Элиана увидела в них всю его сокрушительную вину и боль.

– Он есть, Дамьен, – прошептала она, возвращая ему фото. – Твой сын. Часть тебя, спасенная от распада. Живущая. Сияющая. И он ждет. Ждет, чтобы узнать своего отца. Пусть даже такого, – она мягко коснулась его морщинистой щеки, – седого и с больными коленями. Потому что ты – его начало.

Щит окончательно рухнул. Все его сопротивление, вся логика, вся человеческая немощь – исчезли. Из его горла вырвался странный, животный звук – нечто между рыданием, стоном и криком души. Он