Любовь как приговор - Татьяна Кравченко

шептала что-то… у борта. Я запомнил: «Пророчество… я его исполню… Я дождусь… Явится дитя… чистый как первый снег… и он уничтожит эту тьму… Он вернет свет… а не ночь…» Я тогда спросил, что она бормочет… но она не ответила. Позже… когда начал вести этот дневник… вспомнил и записал. Все ее пророчества – здесь.

Он провел рукой по корешку.

– Она видела, что мы сделали с нашим поселением… Кровавое месиво… – голос его дрогнул от давней тяжести. – Наверное… мы так сделали бы со всем миром… Стала Стражем. Ждала, когда явится тот, кто вернет все на свои места.

Он обернулся к ней, и на его усталом лице вспыхнула улыбка – светлая, гордая, отцовская.

– Элиана… Наше дитя… покончит с этим…

И вдруг улыбка погасла. Взгляд потух, углубившись внутрь. С этим… значит с ней. С ее сущностью. С ней самой.

Элиана заметила эту мгновенную смену настроения. Сердце ее сжалось, но она не показала вида. Подошла ближе, подняла ладонь, нежно приложила к его морщинистой щеке. Ее прикосновение было спокойным, утверждающим.

– Я не боюсь. Зачем мне вечность… без тебя? – прошептала она. Слова были простыми, но несли всю правду ее существования.

Он вздрогнул. Его рука накрыла ее ладонь, прижимая сильнее к своей щеке, как к якорю в бушующем море мыслей. Холод ее вампирской кожи, холодной для других, для него было спасением.

– О… милая… – выдохнул он, закрыв глаза.

Элиана почувствовала вампирским чутьем. Сердце его забилось часто, неровно, неуверенно, не успевая за наплывом эмоций. Она оглядела разгромленную комнату – осколки, опрокинутый стол, сорванное со стены фото. Бардак. Стресс. Ему нужен покой. Сейчас.

– Угостишь меня кофе? – спросила она вдруг, легко, как будто ничего не произошло.

Он открыл глаза, удивился, потом улыбнулся – слабо, но искренне.

– Твоим любимым? – спросил он, и в голосе его пробилась тень прежней галантности. – Латте?

Она кивнула, улыбаясь в ответ. Обняла его за талию, чувствуя, как он опирается на нее. Поддержала.

Они вышли из разрушенного дома в прохладный вечерний воздух. Море дышало соленым бризом. Он повел ее в парк. Тот самый. Где впервые услышал ее плач. Где сказал: «У вас что-то случилось?»

Кофейня, та самая, еще стояла. Он купил ей стакан кокосового латте, себе – крепкое эспрессо. Они пошли по знакомым аллеям, к «их» лавочке. Она обняла его за руку, прижалась к его плечу. Он казался таким хрупким.

– Знаешь, – сказала она тихо, вдыхая воздух парка, смешанный с его запахом, – я была в этом городе. Несколько раз. Обшарила все углы. – Она приподнялась, прильнула к его шее, прямо к тому месту, где пульсировала тонкая вена. Глубоко вдохнула. – Жасмин… и сандал… – прошептала она, и в голосе ее звучала и нежность, и боль, и облегчение. – Мой любимый… запах… Именно его я искала… объехав столько городов…

Она не договорила. Слова застряли. Достаточно было сидеть рядом, чувствовать его тепло, слышать его дыхание (пусть и хрипловатое), вдыхать тот единственный аромат, который значил для нее больше, чем вечность. Дом. Он был ее домом. Старый, больной, сломленный, но единственный. И теперь она нашла его. Для себя. Для Алекса. До конца.

Тишина парка обволакивала их, смягчая острые края боли, наполняя пространство между ними и миром, который они так долго не могли найти. Море шумело неподалеку, напоминая и о вечности, и о мимолетности каждого мгновения. Особенно – их собственных.

– А как ты меня нашла в этот раз? – спросил он тихо, смотря на ее профиль, освещенный вечерним солнцем, пробивающимся сквозь листву. Его голос был спокоен, устал, но в нем не было прежней горечи.

Элиана улыбнулась, легкая, чуть грустная улыбка тронула ее губы.

– Всегда, когда я была в этом городе, – начала она, глядя куда-то вглубь парка, – я приходила сюда. На эту лавочку. Нашу лавочку. – Она обвела рукой пространство вокруг них. – Сидела. Иногда плакала. Иногда просто молчала. И всегда… всегда молила, чтобы тебя встретить. Поскорее. Чтобы этот поиск закончился. – Голос ее дрогнул. – Но все было напрасно. Сотни городов… тысячи улиц и… пустота.

Она замолчала, а потом неожиданно полезла в карман своей куртки. На ее ладони лежала круглая деревянная бусина, темная от времени, с едва заметной трещинкой. Та самая, что она потеряла когда-то в парке. А он нашел.

– Но в этот раз… – ее глаза засияли странным внутренним светом, смесью волшебства и простого счастья, – …я нашла это. Здесь. На земле.

Он ахнул тихо. Глаза его расширились в изумлении, а потом засияли теплым, узнающим светом, сметая годы усталости.

– Ты ее… нашла? – прошептал он, протягивая дрожащую руку.

Она кивнула, положив бусину ему на ладонь. Он зажал ее в ладони, будто сжимая ключ от потерянного рая.

– А она… она пахла тобой, – сказала она мягко, наблюдая, как он рассматривает бусину, трогает трещинку знакомым жестом, ее голос стал чуть тише, задумчивее, – Сандалом и жасмином.

Она взглянула на него, и в ее взгляде была вся история их любви.

– …я стала ждать. Приходила сюда каждый день. Ждала… А потом однажды… – Она сделала паузу, вспоминая тот день неделю назад. – …увидела тебя. Сидящего здесь. Спиной к миру, лицом к этому кусту… Будто ждал кого-то… или вспоминал. Я не решилась подойти сразу. Боялась… – она сглотнула, – …боялась, что сердце не выдержит радости… или горя. Проследила, куда ты ушел. А потом… просто пришла к тебе.

Ее слова повисли в воздухе между ними, наполненные той же смелой нежностью, что и годы назад.

Время потеряло смысл. Они сидели на старой скамье до самых сумерек, пока тени не начали сливаться в единую бархатную темноту.

Она рассказывала о мире – том самом, который когда-то мечтали увидеть вместе. Теперь ее слова звучали иначе: заснеженные вершины Гималаев больше не были бегством от боли, а становились историей, которую она наконец могла разделить. Пылающие пески Сахары, шумные стамбульские базары, тихие киотские храмы – все эти краски теперь обрели новый оттенок: надежды, что когда-нибудь она покажет их ему заново.

Он в ответ говорил о тишине – той, что нашел в лекционных залах. Случайные "оговорки" о событиях вековой давности (потому что видел! потому что помнил!), которые заставляли студентов затаить дыхание. О странной гордости, когда в глазах молодых людей загорался тот самый огонь познания, который когда-то