Любовь как приговор - Татьяна Кравченко

– Что я… наделал… – захлебывался он словами, голос рваный, полный невыносимой агонии. – У меня… есть сын… Я…

Он задохнулся, не в силах вымолвить дальше. Вес десяти лет бегства, десяти лет ее поисков, и целой вечности потерянного отцовства обрушился на него, сокрушая остатки достоинства.

– Я все… испортил… Все… Прости… Прости меня…

Она смотрела на него не глазами, а всей своей вампирской сущностью, ощущая его отчаяние. Он сидел, согбенный, словно под невидимым прессом, дрожащие руки сжимая фото Алекса так, что картонка коробилась. Его взгляд был пригвожден к изображению сына – невидящий, остекленевший, провалившийся куда-то в бездну собственного ужаса. Слезы текли по глубоким морщинам, не прерываясь – физическое воплощение его полного краха. Он не рыдал громко, а издавал тихие, надсадно-хриплые всхлипы, как раненый зверь, которому некуда бежать. Каждое вздрагивание его плеч, каждый спазм в горле, каждый прерывистый вдох – все кричало о невыносимой боли, о душевном кровотечении, которое не остановить. Она видела, как свет известия о сыне – ослепительный, чистый – мгновенно гас в его глазах, поглощаемый черной тучей вины и проклятий, которые он обрушивал на себя самого. Он был разрушенным мостом – одна сторона в прошлом, где он был отцом чужих детей, другая – в невозможном будущем с собственным сыном, а посредине – пропасть его трусости, и он падал в нее с каждой секундой.

В его сознании свирепствовал ураган, сметающий все на своем пути. Мысли неслись со скоростью падающего камня, каждая – обоюдоострый нож:

«Сын? Мой? Невозможно. Чудо? Нет, кошмар. Моя кровь? Мои глаза? В этом ангеле? Ложь! Иллюзия! Больная мечта старика!» Но фото жгло пальцы, глаза мальчика смотрели в самую душу, узнавая, обвиняя. Правда. Неумолимая. Сокрушительная. «У меня ЕСТЬ сын. Живой. Прекрасный. Сияющий. И я… Я НЕ БЫЛ ТАМ.»

Картины вспыхивали в голове: первый крик, которого он не слышал; первые шаги, которых не видел; вопросы о папе, на которые отвечала только Элиана. Годы. Драгоценные, невозвратимые годы. Украденные у сына. Украденные у себя.

«Трус!» – этот вопль глушил все остальное. «Гнусный, жалкий ТРУС! Испугался немощи! Испугался, что она увидит меня слабым! Испугался СМЕРТИ, как последний смердящий крысеныш! Бежал, поджав хвост! Что я НАДЕЛАЛ?!» – мысль била молотом по наковальне вины. «Уничтожил все! Любовь Элианы – растоптал! Ее мечту о семье – извратил своим бегством! А теперь… СЫНА! Собственного сына лишил отца. Сына…О котором даже не смел МЕЧТАТЬ…» – эта мысль была особенно ядовитой. «Вечность – бесплодна. Я смирился. Запретил себе даже думать об этом. А оно… СЛУЧИЛОСЬ! Чудо! Самое невозможное, самое драгоценное! И я… Я ОТВЕРНУЛСЯ! Я ВЫПЛЮНУЛ ЭТО ЧУДО, КАК ПОГАНУЮ СЛЮНУ!» Желание вырвать себе сердце, разбить голову о стену было физическим, неудержимым.

Он сидел, прижимая фото сына к ноющей груди, как единственную реликвию украденного рая, и плакал – не о себе, а о сыне, которого предал, о любви, которую растоптал, о будущем, которое украл у них всех своей трусостью. Он был могильщиком собственного счастья, и вес этой могилы давил его в пыль.

Глава 24. Пыль воспоминаний и прах времени

Элиана увидела, как вдруг лицо Дамьена исказила гримаса боли. Он схватился за грудь левой рукой, правая судорожно сжимала фото Алекса. Побледнел так, что стал прозрачным, губы посинели. Дыхание сорвалось на хрип.

– Тебе плохо?! – вскочила она, готовясь ловить его, если упадет. Страх – не за себя, а за него – сжал ее вампирское сердце.

– Портфель… – прохрипел он, едва шевеля губами, тыча слабым пальцем в сторону. – Лекарство… Коричневая… бутылочка…

Она ринулась, опрокидывая осколки, выдернула из портфеля небольшой флакон. Быстро налила стакан воды на кухне. Поднесла к его губам. Руки его тряслись так, что она придержала стакан, помогая ему проглотить маленькую белую таблетку. Он сделал несколько глубоких, прерывистых глотков, зажмурившись. Напряжение понемногу сползало с его лица, цвет возвращался, но слабость и тень страха в глазах оставались.

«Надо успокоить его», – пронеслось в ее голове с ледяной ясностью. «Иначе это сердце… не выдержит. А я обещала Алексу привезти его отца. Обещала.»

Она села рядом, осторожно обняв его за плечи, чувствуя хрупкость его костей под кожей.

– Он рос… невероятным, – начала она тихо, гладя его спину, как ребенка. – Сильным. Умным. Добрым, несмотря на все… вокруг. Мариус… – она улыбнулась про себя, – …он в нем просто души не чает. Нянчится, учит… защищает пуще зеницы ока. А Айса… – ее голос смягчился еще больше, – …как медведица медвежонка. Никто не смеет к нему приблизиться без ее разрешения. Он… очень любим, Дамьен.

«Пока его мать ищет по миру трусливого отца… родителей ему заменили чужие люди», – прошипела в его сознании горькая мысль. Стыд сжал сердце сильнее таблетки. Чужие люди оказались… лучше.

– Знаешь, – продолжала Элиана, изучая его профиль, отмечая малейшее изменение в дыхании, – Айса говорит, что ждала его семьсот лет. Что он поставит точку в этой кровавой тьме. Ты… знаешь что-нибудь об этом?

Дамьен медленно открыл глаза. Взгляд его был мутным, но сосредоточенным. Он кивнул, с усилием поднялся с дивана. Пошатнулся. Она подхватила его под локоть. Он подошел к портфелю, достал оттуда старый, потертый до дыр кожаный фолиант – его дневник. Обложка была истерта, углы замяты. Сокровищница его вековой памяти. Он надел очки, подошел к окну, где свет был лучше, и стал листать медленно, тщательно, пальцы дрожали, скользя по пожелтевшим страницам, испещренным убористым почерком разных эпох.

– Иди сюда, Элиана, – позвал он хрипло.

Пока она подходила, ее взгляд скользил по нему. Морщины, глубже чем в ее памяти. Серебро волос, почти белое. Медлительность движений. Хрупкость. Время было безжалостно к его человеческому телу. Но тень того Дамьена, которого она полюбила – его голос (пусть и хриплый), его взгляд (пусть и за очками), его глаза (все те же, что и у Алекса!) – все это жило. И она любила. Всей своей вампирской сущностью. Хоть сейчас готова была взять его в объятия и никогда не отпускать. Постарел? И пусть. «Пусть хоть сам черт, но я его люблю.»

Она встала рядом. Он показал пальцем на потрескавшуюся страницу с выцветшими чернилами.

– Смотри. Когда мы уплывали с того острова… вчетвером… Я, Адриан, дядя… и Айса… – он всматривался в текст, вспоминая. – Она