Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

Я сажусь на кровати.

— Какой?

— Ночью в Роспатент поступило дополнение к заявке ООО «СоколФуд». Они приложили договор передачи пекарни с вашей поддельной подписью как подтверждение правопреемства.

Я закрываю глаза.

Конечно.

Они не останавливаются.

— Что делаем?

— Уже готовим срочное возражение с указанием на подложность документа. Но нужно ваше очное заявление сегодня. И желательно, чтобы Андрей Сергеевич подтвердил свою переписку с Катей и обстоятельства займа.

Сердце неприятно дергается.

— Сегодня?

— Да. Чем раньше, тем лучше. Вероника пытается закрепить правовую позицию до того, как поддельный договор окончательно развалится.

Я смотрю на окно. Серое утро, тонкий свет, на кухне шумит Ксения, видимо, уже ставит чайник. Жизнь не спрашивает, готова ли я к новому раунду.

— Хорошо, — говорю. — Я приеду.

— И еще, — добавляет юрист. — Олег Сергеевич ночью прислал мне голосовое сообщение. Просил передать вам, что хочет отказаться от своей доли в первой пекарне в вашу пользу в обмен на отказ от части претензий по семейному имуществу.

Я молчу.

Вот это уже не просто новый факт.

Это Олег пытается выйти из горящего дома и оставить мне ключи от кухни.

— Он просит встречу? — спрашиваю.

— Да.

— Передайте, что встреча будет. С вами. С документами. И без фраз про семью.

— Так и скажу.

Отключаюсь.

И сразу приходит сообщение от Андрея.

«Я у Петра Аркадьевича к десяти. Подтвержу письма Кати и заем. Всё открыто. Без остатка».

Я смотрю на слова.

Без остатка.

Хорошо.

Посмотрим, Лавров.

Глава 21. Без остатка

В офис Петра Аркадьевича я приезжаю в темно-зеленом платье.

Не специально для Андрея. И не для Олега. Для себя. После всех этих дней в синем, черном, белом и удобном мне вдруг захотелось цвета. Глубокого, спокойного, живого. Нина Павловна сказала бы, что аферисты любят бледных женщин. Пусть сегодня смотрят на зеленое. У меня даже помада чуть ярче. Не праздничная. Боевая.

Катя и Ксения едут со мной. Обе молчат в такси, но по-разному. Катя мнет ремень рюкзака, переживая старую вину. Ксения смотрит в окно, держа телефон с открытыми файлами по Артему. Две женщины, которых чужая схема когда-то заставила молчать. Сегодня они едут говорить. Это, пожалуй, одно из немногих хороших событий последних суток.

В переговорной уже Андрей.

Он в темно-сером костюме, без галстука, с папкой перед собой. Встает, когда я вхожу. Смотрит на меня, и взгляд задерживается на платье. Недолго. Но я замечаю. И тело тоже замечает, зараза. Даже после ссоры, папок, займа и ночных писем. Женское тело в сорок пять не становится умнее. Просто перестает извиняться за реакции.

— Марина, — говорит он.

— Андрей.

Никаких «доброе утро». Утро еще не доказало, что оно доброе.

Петр Аркадьевич садится во главе стола, Инга Валерьевна подключается по видеосвязи. У нее кружка, строгий взгляд и стопка документов. Вид у женщины такой, будто она уже мысленно придушила всех, кто подает чужие товарные знаки на себя. Очень приятный специалист.

— Начнем с патентного блока, — говорит она. — Письма Катерины подтверждают первичное создание визуального обозначения для проекта Марины Викторовны, а также попытку Олега Сергеевича оформить права на себя, пресеченную Андреем Сергеевичем. Это ценно, потому что показывает: еще на старте обсуждался вопрос правообладателя, и была зафиксирована связь бренда с Мариной Викторовной. Договор передачи, приложенный ООО «СоколФуд», мы оспариваем как подложный. Нужно заявление от Марины Викторовны и пояснения от Андрея Сергеевича.

Пояснения.

От Андрея.

Я сажусь, кладу руки на стол. Пальцы спокойные. Снаружи. Внутри опять всё напряжено.

Андрей открывает папку.

— Я подготовил письменное пояснение. Также готов дать устные показания. Двенадцать лет назад я предоставил Олегу Соколову заем. Цель займа — старт проекта пекарни, который фактически создавался Мариной Соколовой. Я не входил в состав учредителей, не получал долю, не приобретал прав на бренд, оборудование, рецептуры или прибыль. Отдельно подтверждаю переписку с Катериной: я возражал против оформления прав на Олега Соколова без участия Марины, поскольку считал проект ее трудом и ее инициативой.

Голос ровный. Деловой.

Но я слышу под ним другое. Старое. Личное. Он не оправдывается перед юристами. Он признает передо мной. При всех. Так, как обещал: открыто, без остатка.

Петр Аркадьевич задает уточняющие вопросы. Даты. Суммы. Возврат займа. Почему не доля. Почему молчание. Андрей отвечает на всё. Даже на неприятное.

— Почему вы не уведомили Марину Викторовну о займе и попытке Олега Сергеевича оформить права на себя? — спрашивает юрист.

В комнате становится тише.

Вот он. Вопрос, который я носила с утра как камень в кармане.

Андрей смотрит не на юриста. На меня.

— Потому что ошибочно счел, что мое вмешательство разрушит ее семью и осложнит открытие. Я поставил результат выше ее права знать. Это было неправильное решение.

Ни одного лишнего слова.

Меня это бесит и ранит, но теперь уже не закрывает. Потому что он сказал. При юристе, при Кате, при Ксении, при патентном специалисте. Не выкрутился.

Я киваю.

Не ему даже. Себе.

Петр Аркадьевич делает пометку.

— Пояснение приложим.

Катя тоже дает показания. Голос сначала дрожит, потом крепнет. Она рассказывает, как Олег просил оформить права на себя, как Андрей возразил, как она не продублировала мне письма из страха потерять заказ. Я не перебиваю. Ксения добавляет по Артему и старой схеме: «Мята», жалобы, подставные документы, роль Селиванова. Инга Валерьевна фиксирует всё для патентного спора.

Через два часа у меня ощущение, что мы не просто собрали документы. Мы вытащили старый гвоздь из стены, на которой висела красивая семейная картинка. За ней плесень. Неприятно. Зато теперь видно, где чистить.

Олег приходит в двенадцать.

Один.

Без пафоса, без попытки войти хозяином. В руках