Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

его квартиру, в нормальную жизнь, где никто не подделывает подписи и не регистрирует чужой хлеб. Хочется невозможного. Или уже возможного, просто страшного.

Телефон вибрирует в моей сумке.

Я не хочу брать.

Но беру.

Сообщение от Алисы.

«Мам, папа написал. Нормально. Без обвинений. Я не ответила пока. И еще… мне написал неизвестный. Скинул адрес, где якобы Вероника хранит оригиналы документов и деньги “СоколФуд”. Пишет, что если мы хотим успеть, ехать надо сегодня ночью».

Я показываю Андрею.

Он читает, и лицо у него темнеет.

— Это ловушка, — говорит он.

Я смотрю на адрес.

И узнаю улицу.

Там была наша первая съемная квартира с Олегом. Та самая, где я придумала название «Теплый хлеб».

Глава 22. Кедровая, четырнадцать

Я смотрю на адрес в сообщении Алисы и чувствую, как внутри открывается старая дверь.

Кедровая, 14. Квартира 38.

Наша первая съемная квартира.

Третий этаж. Узкий балкон с облупленной краской. Кухня шесть метров, где холодильник гудел так громко, что я первое время просыпалась ночью и думала, что это сосед сверлит стену. Окно выходило во двор, где весной пахло сырой землей и выхлопами, а зимой дворник ругался с машинами, потому что снег было некуда кидать. В той квартире я впервые всерьез сказала Олегу, что хочу пекарню. Не «когда-нибудь». Не «если получится». А именно хочу.

Он тогда сидел на подоконнике, ел хлеб с сыром и сказал:

— Значит, сделаем.

Я поверила.

Господи, сколько раз в жизни женщина верит мужчине не потому, что он уже что-то сделал, а потому, что у него уверенный голос.

— Это наша первая квартира, — говорю я.

Андрей поднимает глаза от телефона.

— С Олегом?

— Да.

— Алиса знает?

— Вряд ли. Она там была маленькая, когда мы уже съехали, и я не рассказывала адрес так подробно.

Петр Аркадьевич, который до этого набирал сообщение кому-то из своих помощников, замирает.

— Значит, адрес выбрали специально. Чтобы дернуть вас.

— Или чтобы дернуть Олега, — говорит Андрей.

Я смотрю на экран. Сообщение Алисы короткое, но в нем есть все, чтобы у матери испортилось давление: «Адрес, где якобы Вероника хранит документы и деньги. Ехать надо сегодня ночью».

Слово «якобы» Алиса поставила сама. Молодец. Значит, голова работает. Страх — тоже, но голова важнее.

Я звоню дочери.

Она отвечает сразу.

— Мам, я не поеду.

— Я еще не начала ругаться.

— Начнешь. Я решила сэкономить время. Я не поеду, адрес тебе скинула, скрин тоже. Номер неизвестный. Там еще фото было.

— Какое?

— Сейчас отправлю.

Через секунду приходит снимок.

Старое фото. Я и Олег в той самой кухне на Кедровой. Мне двадцать три или двадцать четыре, волосы длинные, на мне домашний свитер, в руках чашка. Олег обнимает меня со спины и смотрит в камеру. На столе пакет муки, яблоки и листок, на котором крупно написано: «Теплый хлеб».

Я давно забыла этот снимок.

Нет. Не забыла. Запихнула куда-то глубоко, в коробку с ранней семейной нежностью, которую после измены открывать не хотелось. Но кто-то достал. Отсканировал. Отправил моей дочери вместе с адресом.

— Откуда у них фото? — спрашивает Алиса.

В голосе держится злость, но я слышу под ней страх.

— Разберемся.

— Мам, только не едь одна. И папу не бери без юриста.

— Я и не собиралась ехать с чайным сервизом и доверием к людям.

— Андрей рядом?

Я на секунду смотрю на него.

Он стоит у окна переговорной, слушает разговор, лицо жесткое. После всех наших ссор, поцелуев, займов и старых писем он все равно стоит там, где я могу повернуть голову и увидеть его. Очень неудобная для злости деталь.

— Да.

— Хорошо.

— Алиса.

— Что?

— Ты сейчас закрываешь дверь комнаты, никому не открываешь, присылаешь мне геолокацию и номер коменданта общежития.

— Я не в общежитии, я у Веры.

— Тем более. Адрес, телефон Веры, телефон ее матери, если есть.

— Мам.

— Алиса, через тебя уже пытались давить. Я не обсуждаю, я ставлю порядок.

Она молчит секунду.

— Сейчас скину.

— И если тебе напишут еще — скрин, мне, юристу. Без героизма.

— Это я должна тебе сказать.

— Я взрослая.

— И этим пользуешься без лицензии.

Голос у нее дрожит меньше. Уже хорошо.

— Люблю тебя.

— Я тебя тоже. И мам?

— Да?

— Если эта квартира правда связана с папой… не жалей его раньше времени.

В горле становится тесно.

— Не буду.

Отключаюсь.

Петр Аркадьевич уже говорит по телефону. Андрей набирает кому-то сообщение. Катя сидит на стуле, бледная, с чашкой воды в руках. Ксения прислонилась к стене и смотрит на фото на моем экране так, будто увидела чужой семейный альбом, в который кто-то засунул нож.

— Ехать туда можно только официально, — говорит Петр Аркадьевич, завершив звонок. — Без самовольного проникновения. Я уже запросил участкового, знакомого следователя и проверяю собственника квартиры. Если удастся связаться с хозяином, войдем законно. Камеры, свидетели, протокол.

— Я поеду, — говорю.

— Да, — отвечает Андрей.

Даже не спорит. Смотрит так, что внутри поднимается другое: не защита от него, а опора. Вот это опасно. Привыкнуть можно быстро. Особенно когда устала.

— Олег? — спрашивает юрист.

Я не хочу.

Каждая часть меня не хочет везти Олега на Кедровую, 14. В ту квартиру, где мы были молодыми, бедными, упрямыми и еще живыми как пара. Но если адрес всплыл через старые фото, через Веронику, через Артема, через документы, Олег нужен. Как источник. Как свидетель. Как человек, который мог сам дать им этот адрес или доступ к