Не убегай - Амина Асхадова

— Вкусное… — замечает она.

Я расслабляюсь.

Адель вытянулась в кресле, закинув ногу на ногу, короткое платье оголяет колени, и я кожей чувствую чужие взгляды. Они скользят по ней — лениво, нагло, без разрешения. Меня это бесит до тихого, вязкого бешенства, и если можно было бы закрыть здесь всех за решетку — я бы это наверняка сделал.

Да… это распаляет.

Поэтому я закрываю на все глаза. Хватило мне двух ублюдков, которые покушались… на мое… Адель потом неделями отходила. От меня.

Она делает глоток вина и смотрит на меня поверх бокала. Долго. С вызовом и игривостью одновременно.

— Ты смотришь так, будто хочешь меня допросить, господин прокурор.

Я усмехаюсь, делаю глоток виски. Горло обжигает, но это не он мутит мне взгляд. Совсем не он.

— Может быть.

Я поправляю рубашку и расстегиваю на одну пуговицу больше обычного. В руке виски, но голова плывет не от алкоголя. От нее. От этой расслабленной Адель, которую я вижу так редко, что каждый такой момент хочется запомнить, зафиксировать, присвоить.

Сегодня она не в броне. Не в своих колючках.

И это наше первое свидание. Если это можно назвать свиданием…

Я предлагаю:

— Поехали завтра в другой ресторан?

Адель вскидывает брови.

— В другой? У меня завтра зачет по международному праву… я не могу…

Жаль.

Дома она закрывается. Натягивает колючки, держит дистанцию, будто все время готовится к удару. А здесь она словно отпускает контроль, и меня это вставляет.

Если бы я знал, что для такой Адель достаточно вывести ее на свидание — я бы делал это каждый день.

Потому что я хочу видеть ее другой. Постоянно.

— Ты сегодня странно на меня смотришь, — говорит она, лениво улыбаясь.

— Нельзя?

— Сегодня — можно…

— Заебись…

— Тебе нравится? Смотреть? — уточняет она. — Что ты видишь во мне?

— Вижу, что ты не похожа ни на отца, ни на мать. Ни на одного из них.

Она моргает и делает несколько жадных глотков вина.

— И, знаешь… Мне кажется, я нашел чистый бриллиант.

Адель усмехается:

— О, ты еще не видел мою мать… та еще стерва. И сильно пьяной ты меня не видел.

— Там все плохо? — спрашиваю спокойно.

— Да, — признается она с улыбкой. — Я становлюсь настоящей сукой.

— Ничего, — отвечаю, не отрывая взгляда. — Я как-нибудь переживу.

Адель пожимает плечами и отпивает вино. Она болтает босой ногой под столом, потом вдруг закидывает ее ко мне на колени — сначала будто случайно, потом остается. Через минуту она сбрасывает сапоги и уже спокойно закидывает обе ноги мне на колени, не глядя, будто так и должно быть.

Я ловлю ее щиколотки и медленно, почти лениво провожу пальцем по изгибу ступни. Она вздрагивает, но не убирает ноги. Только улыбается шире и, поедая заказанный салат, продолжает рассказывать о своем детстве.

Про то, как воровала абрикосы у соседей. И при этом заливисто смеется и хихикает. Смотрит на меня так открыто, что у меня внутри что-то болезненно сжимается. Потом рассказывает как пряталась под столом, когда ее мать напивалась, и они с отцом ссорились.

— Я могла просидеть там всю ночь… — поясняет Адель.

— А родители? — я хмурюсь, подбираясь.

— Никто из них не замечал моего отсутствия. Я могла вообще уйти из дома, и никто не заметит…

— Хуево…

— Да ну… нормально, — она пожимает плечами. — Зато меня никто не трогал. А то бывало, что мать может задеть меня по пьяни. А так под столом было тихо и… безопасно…

— Нет, это хуево, Адель, — поясняю ей. — Так не должно быть.

— Много чего не должно быть… мир вообще не идеален. Родителям было все равно, где я и с кем я, а вот мне не все равно, где она сейчас. Я должна о ней заботиться. И не говори, что не должна. Она все равно моя мать. У нее просто не было материнского инстинкта… она из роддома когда уходила, меня прямо там оставила. А потом уже отец за мной пришел…

Я чувствую, как мы ступаем на зыбкую почву.

Чувствую, как Адель закрывается, потому что единственное, что мне приходит на ум — это ебучий мат. Ибо последнее, что я представляю в этом мире как невозможное — это забыть своего ребенка в роддоме и уйти.

— Еще я мечтала стать актрисой, — переключается Адель, — потому что умела убедительно врать. Ну, родители научили. Они друг от друга постоянно что-то скрывали: отец своих баб, а мать — алкашку в сумках. Ты же это хотел знать? Ты хотел узнать меня лучше, так вот она я…

Я делаю глоток виски, даю себе секунду.

— Мне плевать на твое прошлое, Златовласка, — я очерчиваю взглядом ее кудри, отливающие золотом, — я так говорил и я от своих слов не отказываюсь.

— Ну, хорошо, а ты? — вдруг спрашивает она, наклоняя голову. — У тебя было хорошее детство?

— Хорошее. Мать давала любви, сколько нужно. Всем хватало.

— А почему ты стал прокурором?

— Потому что захотел. Вопреки отцу.

— Он был против?

— Он хотел, чтобы я шел по другой дороге. Уж точно не лез в законы и прокуроры…

Она смотрит внимательно, но не давит. Это подкупает.

Ее ноги все еще у меня на коленях, и я чувствую, как внутри медленно, опасно нарастает желание. Глубокое. Собственническое.

Сейчас, глядя на нее такую — расслабленную, красивую, пьяную этим вечером, я понимаю, что хочу еще больше. Хочу быть для нее не просто мужчиной напротив. Хочу стать ее фоном, ее привычкой, ее вселенной.

Даже если она этого не хочет. Даже если боится.

Я пялюсь на нее как завороженный мальчишка. Потому что это та Адель, до которой я всегда хотел добраться. Хотел добраться через это странное, болезненное желание стать для нее всем — даже зная, что она этого не хочет. Пока.

— На днях, кстати, прилетят мои родители и младший брат, — говорю я между делом. — Ты познакомишься с ними.

Я чувствую, как она напрягается.

— Нужно будет накрыть стол. Встретить с уважением. В моей семье так принято.

— Я… я не умею накрывать столы, — признается Адель, протрезвев.

— У тебя есть время научиться, — говорю ровно. — Постарайся.

— А если я им не понравлюсь?

— Понравишься.

— А если нет, Мурад?

— Ты не Ясмин, чтобы никому не понравиться. После нее им любая невестка покажется подарком судьбы.

Адель коротко усмехается.

— Ясмин хорошая…

Она делает паузу, потом смотрит на меня лукаво:

— Кстати. Ты так и не рассказал, почему она в тебя стреляла.

— Ну уж