Не убегай - Амина Асхадова

Я уже сделал выбор, а делать шаг назад — это нахрен не моя прерогатива, поэтому я выхожу из прокуратуры и еду забирать Адель из дома, куда сегодня отпустили Одинцова.

Глава 43

Я подъезжаю к бывшему дому Адель с опозданием.

Дверь у Одинцовых открыта настежь, а из прихожей раздаются громкие голоса и сбивчивые шаги. Я останавливаюсь на пороге и не вхожу сразу, а слегка остужаю пыл, потому что видеть Роберта мне ни хрена не хочется, а вот его дочь домой забрать надо.

За ней я, собственно, сюда и приехал.

Адель стоит посреди гостиной и обнимает отца.

Я хмуро наблюдаю, как Роберт обнимает ее в ответ, а сам он уж слишком радостно улыбается. Слишком радостно для человека, который сегодня вышел из камеры под подписку и ограничения.

Рядом — мачеха Адель, «случайно» скинувшая с лестницы мою невесту. По крайней мере, такие показания она давала моему следователю, когда тот на нее давил. А давил прилично. По моему приказу, конечно. Один раз и я сам проводил допрос, но сдерживать свою злость было куда сложнее, чем натравить на нее следователя.

Поэтому последовавшие извинения перед Адель были логичными действиями Виктории.

Но даже несмотря на эти унижения, Одинцова держится путем. Слегка напряженная, расчетливая, с облегчением человека, у которого снова появился источник устойчивости. Роберт Одинцов именно таковым для нее и является.

На Адель она почти не смотрит, а если и смотрит — взгляд цепляется за нее с неприятной внимательностью, как за соперницу, а не как за падчерицу. Я это отмечаю сразу. Такие вещи не прячутся, если знать, куда смотреть.

Пашка появляется последним — выбегает из комнаты и бросается к отцу, потом замечает меня и пожимает руку — слегка неумело, но пойдет.

— Здравствуйте, дядя Мурад!

— Привет, малой. Иди в машину, возьми оттуда подарок.

Его глаза загораются детской наивностью:

— Подарок? Снова?

— Бери пока дают, — говорю и даю ему ключи. — Открывать уже умеешь, да?

— Да! А посидеть в вашей машине можно? — спрашивает он.

— Паша! — неодобрительно цокает Виктория.

— Можно, иди, — разрешаю ему.

Малой хватает ключи из моих рук и убегает со скоростью света. Я перевожу взгляд на Адель, подмечая улыбку на ее губах. И подмечая то, как редко я эту улыбку вижу…

Роберт первым делает шаг в мою сторону.

— Господин Мурад, — он протягивает руку. — Я вам безмерно благодарен. За заботу о моей дочери… и за все, что вы сделали…

Я смотрю на его руку сверху вниз и не двигаюсь.

— Я ничего не сделал, — говорю спокойно, игнорируя его жест. — И благодарить вам стоит только Адель.

Я не объясняю свои слова. Не считаю нужным. Смысл он понимает сразу — по тому, как медленно гаснет его улыбка и как рука остается висеть в воздухе дольше положенного.

Роберт опускает ее сам.

— В любом случае… спасибо, — добавляет он и кивает. — Проходите, пожалуйста. Мы накрыли на стол. Мы вам рады в нашем доме…

— Вынужден отказаться. Мы с Адель спешим домой.

Виктория тут же подхватывает:

— Нет-нет, как это мы отпустим вас без праздничного ужина? Проходите, господин Мурад. Вы наш гость сегодня.

Я ищу Адель взглядом, но не нахожу ее. Она куда-то убежала, и я ощущаю, что весь сегодняшний день она избегает меня. Инстинктивно и неосознанно, словно не хочет показывать мне свою радость.

А я ее, радость эту, чертовски, блядь, хочу видеть…

Даже если она по случаю свободы ее уебищного отца.

За столом мы с Адель оказываемся рядом, потому что ее сажают рядом со мной. Я почти ничего не ем и отмечаю то, как быстро тема разговора съезжает с благодарности Адель на планы и на то, «что теперь дальше будет». Роберт говорит о будущем уверенно, будто это будущее ему уже гарантировано.

Ни разу — о цене.

Ни разу — о том, чем именно Адель заплатила за его свободу.

Я вижу эту семью со стороны так ясно, что теперь заметно, как дохуя здесь фальши и слишком мало настоящей ответственности. Адель этого не замечает — она сейчас в другом состоянии, ей важно, что отец дома, что он жив, что все не зря.

— Мы скоро поедем, — говорю я спокойно, наклоняясь к ней. — Не задержимся.

Она кивает, не поднимая глаз.

Пашка прибегает с огромной коробкой и с благодарностью возвращает мне ключи от тачки.

— Спасибо, дядя Мурад. Это та часть лего, которой мне не хватало для сборки всей конструкции…

— Отлично, малой. Как соберешь, покажешь, понял?

— Угу, — он переводит взгляд с меня на сестру. — А это правда, что вы с Адель скоро поженитесь?

— Да, — отвечаю за нее.

— Получается, мы будем одной семьей? — спрашивает он.

— Паш, садись-ка за стол, — осекает его сестра. — Давай, пока не остыло. Лего потом соберешь, и на дядю Мурада не дави, а то жениться передумает…

Я иронично кривлю губы.

— А ты хочешь? — спрашиваю тихо.

— Что? — Адель поворачивается, ловя мой взгляд.

— Хочешь, чтобы передумал?

В нашу глупую перепалку встревает Виктория:

— Не говорите глупостей, господин Мурад! Адель счастлива стать вашей женой… правда ведь, Адель?

— Иди на хрен, Вика.

Роберт давится шампанским

Шампанское уходит не в то горло, он резко наклоняется вперед, закашливается и хлопает себя по груди. Праздничные пузырьки превращаются в мелкую пену на краю бокала.

Вика вскакивает первой, суетливо тянется к нему:

— Роберт… — шипит она, краснея до корней волос.

Я тоже на секунду задыхаюсь, но больше от неожиданности.

Бокал в моей руке замирает на полпути ко рту, и я невольно усмехаюсь, потому что… черт.

Что она только что сказала ей? Иди на хрен?

Я перевожу взгляд на Адель.

Она сидит спокойно. Спина ровная, плечи расслаблены. Она берет бокал и делает небольшой глоток вина — медленно, будто специально не торопясь. Ни тени раскаяния, ни попытки смягчить сказанное.

Вика стоит пунцовая, губы поджаты в тонкую линию. В глазах — злость, унижение и бессильная ярость. Та самая, когда ответить нечем, а ударить нельзя. При мне — точно нельзя.

— Достала она меня, — поясняет Адель, когда все окружающие переводят на нее взгляд.

Роберт наконец прокашливается, машет рукой, бормочет что-то вроде «все нормально», но смотрит на Адель уже иначе — настороженно, с плохо скрытой обидой. Его праздник дал трещину.

А мне этот праздник уже начал нравиться.

Эта ее колючесть нравится.

Эта ее внезапная честность, как нож без ножен, брошенный прямо на стол.

Это заводит сильнее, чем любое кокетство, и это