Не убегай - Амина Асхадова

Короткий диалог с охраной не проходит бесследно. Я поднимаюсь на свой этаж слегка взбудораженным и еще не успеваю снять пальто, как помощник уже идет за мной по коридору.

Я вижу по его лицу — новость серьезная, но он пока не понимает, как именно ее подать.

— Мурад Эминович, доброе утро! — начинает он осторожно. — По делу Одинцова… есть движение…

Я захожу в кабинет, кладу папку и только потом поднимаю на него взгляд, делая вид, что фамилия отца Адель меня вовсе не тронула.

Здесь каждое «движение» может означать все что угодно — от смены следователя до разворота дела на сто восемьдесят градусов.

— Говори.

Он закрывает дверь и понижает голос, хотя в семь утра в здании прокуратуры мы и так одни.

— Вчера суд удовлетворил ходатайство защиты, — начинает он. — Меру пресечения для Одинцова Роберта изменили. Содержание под стражей заменяют на домашний арест.

Она делает паузу, давая мне время уложить информацию в голове.

— Основания? — спокойно уточняю я, хотя прекрасно знаю, какие именно формулировки там могли прозвучать.

— Состояние здоровья и отсутствие прямых доказательств на данном этапе, несмотря на давление общественности. Плюс защита грамотно сыграла на том, что следственные действия в активной фазе завершены, — перечисляет она, открывая папку. — Суд посчитал, что риски сокрытия минимальны.

— Кто в защите?

— Как же? — удивляется помощник. — Зейналов взялся за дело.

Я киваю. Зейналов — тот еще хитрый жук. Значит, прислушался к моим словам в клубе, а мне не звонил, потому что сложил два плюс два и пользуется шансом выиграть дело.

— Документы уже ушли в СИЗО, — добавляет помощник. — Сегодня к вечеру его переведут домой. Формально — под круглосуточный контроль. Ограничения стандартные: электронный браслет, запрет на контакты с фигурантами, обязательные явки…

Домашний арест — это не оправдание и не победа. Это пауза чертова передышка, если уместно. И именно поэтому она так раздражает общество.

— Резонанс будет, — говорит помощник, словно читая мои мысли. — Дело и так на слуху. Все-таки фигура неоднозначная.

Неоднозначная — мягко сказано.

Я знаю, что уже к обеду эта информация выйдет за пределы здания. Дело Одинцова давно перестало быть просто делом, и Роберт давно перестал быть просто подозреваемым. Он стал символом. Удобным, грязным, громким. Такими делами любят кормить публику: здесь есть и деньги, и семейная драма, и громкие фамилии.

— Пусть будет резонанс, — отвечаю я ровно.

Я делаю пометку в блокноте.

Она уже собирается уходить, но останавливается у двери.

— Среди своих уже шепчутся, — говорит он тише. — Говорят, что слишком мягко… он отделался… и интересуются вашей позицией…

— Пусть лучше займутся работой, если не хотят остаться без работы, — отвечаю я без раздражения.

Когда дверь закрывается, я остаюсь один и впервые за утро позволяю себе чуть дольше задержать взгляд в окне.

Я ничего не сделал.

Я не давил на следствие.

Я просто не мешал Зейналову делать свою работу. Не ускорял, не замедлял, не превращал процесс в показательное дело, как и обещал ему.

В системе это редкость, потому что если есть резонанс — я должен вмешаться.

После второго совещания ко мне заходит следователь по делу Роберта, который, насколько мне известно, здесь уже с семи утра.

— Можно? — спрашивает он.

Я киваю.

Он закрывает дверь, подходит ближе, но не садится.

— Мурад Эминович, хотел уточнить по дальнейшему ходу Одинцова, — говорит он без лишних вступлений.

— Это не мое дело, — отсекаю.

— Да, но мы должны были вмешаться… Общественный фон по этому делу остается напряженным. Возможно, стоит подготовить официальную позицию, чтобы снять с нас вопросы?

Я смотрю на него спокойно.

— Официальная позиция простая, — отвечаю я. — Суд принял решение. Следствие продолжается. Прокуратура действует в рамках закона. Все остальное — эмоции и лишние дела.

— Да, но пресса будет копать. Даже прокурор соседнего региона слегка поднял вопрос…

— Басманов?

— Да, Богдан Басманов.

Я иронично усмехаюсь.

— Пусть поднимает, — повторяю я. — У нас нет ни повода оправдываться, ни причин оправдывать кого-либо. Я в дело не вмешиваюсь. Других забот полно. И у тебя, Михалков, тоже забот полно. Или мало?

Я поднимаю на него глаза.

— Никак нет, Мурад Эминович.

— Отлично, можешь идти выполнять.

Когда Михалков выходит, я уже думаю о другом, а после обеда начинают появляться первые новости. Я читаю несколько заголовков и закрываю браузер, а настоящий шум поднимается ближе к вечеру.

Сначала — в социальных каналах, потом — в новостных агрегаторах.

«Одинцова переводят под домашний арест».

«Дело Одинцова, который долгое время обкрадывал инвалидов и сирот, останавливается. Суд назначил смягчение меры пресечения».

Я смотрю на экран без эмоций — да, неприятно, но несмертельно.

Я знаю, как работают такие волны. Сегодня пошумят, завтра найдут новую тему. Главное — не дергаться и не оправдываться, ибо система не любит суеты.

Телефон вибрирует на столе, когда я уже собираю папки и готовлюсь выезжать из прокуратуры за Адель. Имя на экране даже не требует расшифровки, поэтому я беру трубку не сразу, а даю себе пару секунд, будто этим можно выиграть время.

— Ты в курсе, что о тебе уже говорят? — голос отца сухой, напряженный, без приветствий.

— Говорят всегда, — отвечаю спокойно. — В этом нет ничего нового.

— Сейчас другое! — резко перебивает он. — Общество взбудоражено. Дело резонансное, а ты выбрал тактику отмалчиваться, будто ничего не произошло!

Я опираюсь бедром о край стола, смотрю в окно.

— Я никуда не лезу, — говорю ровно. — Следствие идет своим ходом. Решения принимает суд. Все в рамках закона.

— Не делай из меня идиота! — холодно отрезает отец. — Я слишком хорошо знаю систему. Ты понимаешь, что если это рванет, разгребать последствия будешь не только ты? Сынок Басманова тоже подсуетился — дал комментарии по делу Одинцова! Ему только повод дай, он за Руслана нам так отомстит, что мало не покажется! Всех прижмет и раздавит!

Я усмехаюсь — коротко, без веселья.

— Пусть попробует, — говорю с легкой, почти ленивой иронией. — Кстати, вы на следующей неделе свободны? Хочу, чтобы до свадьбы вы познакомились с моей невестой.

На том конце линии наступает пауза, после чего я слышу в свой адрес короткую брань.

— Глупец!

Я уже собираюсь что-то добавить, но не успеваю — связь нахрен обрывается.

Я медленно опускаю телефон и несколько секунд просто смотрю на погасший экран. Стиснув телефон в кулаке, я чувствую, как пластик упирается в ладонь, потом резко кладу его на стол.

К черту…

Беру ключи, сдвигаю папки, захлопываю ящик. Внутри все напряжено, будто кто-то натянул струну до предела. Отец никогда не бросал трубку. Никогда.

Я выдыхаю медленно, через зубы.