Десятый стежок - Джейн Джонсон

class="p1">После чего события помчались галопом, правда, потом стало казаться, что все это тянулось до бесконечности. После того как бедняжку Мэтти Пенджли (странно, что не старую деву Энн Сэмюэлс) подвергли такому же унизительному и постыдному осмотру, пленниц вывели из комнаты, и матрона погнала их через путаницу темных и прохладных переходов, пока они не добрались до двери, из которой вырывались огромные клубы пара.

Джейн Триджинна встала как вкопанная.

– Они что, намерены сварить нас живьем?! – воскликнула она.

– Имши! Идти! Заходить!

По сравнению с другими женщинами матрона была просто необъятных размеров. Кэт поразилась, насколько изможденной и исхудалой выглядит ее мать. До этого момента она старалась об этом не думать, но сейчас одного взгляда на Джейн было достаточно, чтобы заметить торчащие наружу ключицы, выступающие ребра, провалившийся живот, костлявые руки и ноги. У матери всегда была отличная фигура, которую только подчеркивали пышные юбки и туго затянутый корсаж, а сейчас она выглядела старой и побитой жизнью, одной ногой стоящей в могиле.

Кэт подозревала, что из всех лишь она одна не была сломлена тяжелым плаванием, потому что ела вдоволь, пока остальные голодали, спала на чистом белье, когда они буквально плавали в собственном дерьме, да и тело ее ничуть не исхудало, оставаясь по-прежнему достаточно полным и крепким. Ничего удивительного, что все они – и ее сотоварищи, и эти марокканки – решили, что она стала шлюхой пиратского предводителя.

Никто не стал сопротивляться матроне – это не имело смысла, да и бежать было некуда. Они по очереди вошли в заполненное паром темное помещение, где их принял квартет молодых женщин, одетых в тесно облегающие белые рубашки и шапочки. Они принялись мыть и скрести пленниц, пока у тех не стала гореть вся кожа. Если бы была такая возможность, Кэт скребла бы себя еще сильнее, прямо до крови, да и этого ей показалось бы мало.

– Я ни за что не стану надевать ваши поганые турецкие одежки! – Нелл Шигуайн с висящими, как крысиные хвостики, седеющими волосами и с кожей, покрытой красными пятнами, гордо скрестила руки на груди и надменно уставилась на матрону. – Дайте мне приличное христианское платье! Или вообще ничего не надо!

Остальные уставились на бунтарку, одни с осторожным восхищением, другие со страхом, словно она могла навлечь на всех новые беды и наказания.

Матрона, видно, не раз уже слыхала такое, на доброй дюжине разных языков. Через ее руки прошло немало пленных – из Испании, с Канар, с Мальты и из Франции, из Португалии. И она справлялась со всеми точно так же, как справлялась с теми несчастными, кто попадал сюда в результате местных войн или торговых обменов, – со взятыми в плен берберами из пустыни или с гор, с чернокожими женщинами, доставленными сюда с верблюжьими караванами из жарких стран, расположенных к югу отсюда. Община, к которой она принадлежала, жила за счет денег, вырученных от продажи пленников в рабство. Эта торговля давала средства не только на священную войну, которую вели корсары, такие же, как ее хозяин – кого одни звали Джинном, а другие Андалусийцем, – но и на строительство и ремонт их домов и местных суков[56], на обучение детей в медресе[57] и на поддержание в порядке их святынь. От нее поступала милостыня бедным, увечным и вдовам. Она давала им возможность жить, полагаясь на волю Аллаха. Это была священная работа, и матрона выполняла ее с рвением.

Все это легко читалось в тоне ее голоса, а не только в словах, когда она набросилась на Нелл Шигуайн, но и Нелл кипела праведным гневом, сотрясавшим все ее старые кости, и сумела отпихнуть матрону так, что та ударилась спиной о дверной косяк. Но матрона хорошо питалась и каждый день стирала белье, носила тяжелые корзины и поднимала детей, так что руки у нее были мускулистые, как у мужчины. Когда надсмотрщица в ответ толкнула Нелл, та поскользнулась на влажных плитках и, взмахнув руками, пытаясь удержать равновесие, рухнула, ударившись головой о плитки стены, добавив к их оттенкам синего еще один, совершенно лишний цвет – алый. И осталась лежать совершенно неподвижно.

В тот же день, после полудня, Кэт уже стояла на высоком помосте невольничьего рынка и смотрела на толпу, что собралась на Сук аль-Гезель. Площадь была забита потенциальными покупателями и любопытными, желающими поглазеть на новых рабов, которых Джинн привез из своей последней вылазки во вражеские моря.

По большей части мужчины были одеты в длинные рубахи или хламиды, многие были бородаты и носили тюрбаны, но в толпе мелькали и другие, вид которых напомнил ей того вероотступника и предателя из Плимута, который продался туркам и стал Ашабом Ибрахимом, – это были более светлокожие люди в европейском платье, они бродили гордо, словно важные господа на празднестве, расталкивая всех и прокладывая себе путь так нахально, словно имели на это полное право. Предатели, подумала она горько, воюющие против своих. И все из-за денег. В душе девушки закипал гнев. Да как они посмели явиться сюда, издеваться и смеяться над тем, как гнусно здесь обращаются с добрыми христианами? Или, что еще хуже, они явились, чтобы купить женщин, которых в своей стране никогда не добились бы и не заполучили честным путем?

Женщины из Пензанса оказались не единственным движимым имуществом, выставленным в этот день на аукцион. С другой стороны площади к помосту привели скованных мужчин, словно племенных жеребцов на весенней ярмарке. На пленниках не было одежды, только белые набедренные повязки, а цена была проставлена углем у каждого на груди. Кэт не узнала никого, эти бедняги были явно не из их партии. По всей видимости, недавно сюда вернулись и другие пиратские корабли, совершавшие набеги на христианские суда и берега.

Невольники все шли и шли, и распорядитель аукциона, диллахин, выкрикивал их имена и расхваливал их качества, побуждая собравшихся покупателей торговаться, повышать ставки на тех, кто больше всего годился на галеры, в частные армии или для тяжелых полевых работ. Некоторых расхваливали как хороших кораблестроителей, парусных мастеров или пушкарей; за этих заплатят больше всего. Но по большей части пленники были рыбаками, выносливыми и закаленными морем людьми с иссеченными ветрами лицами и жилистыми руками. Торгующиеся проверяли их мышцы, тыкали им в грудь и в живот, осматривали зубы, чтоб удостовериться, что возраст данного раба соответствует тому, что сообщил диллахин.

Потом привели группу женщин с темной кожей, под стать их свободным рубахам; у этих цена была написана мелом на спинах. Кэт в ужасе глядела, как мужчина сорвал