Десятый стежок - Джейн Джонсон

Мы еще немного поболтали, потом он поднялся, пересек двор и ушел в дом, а через некоторое время вернулся, неся кофейник со свежесваренным кофе и пепельницу.

– Вы не возражаете? Гнусная привычка, но у марокканцев она почти всеобщая. Мы все могли бы перемереть от рака легких, но обычно у нас диабет первым собирает свой мрачный урожай.

– Продолжайте, – попросила я, отказавшись от предложенной сигареты. – Почему именно диабет?

– Вы когда-нибудь пробовали наше виски?

– Я думала, ислам запрещает алкогольные напитки, – наивно заметила я.

Он улыбнулся:

– Мятный чай мы называем марокканским виски. Он помогает нам легче переносить это лишение.

– Милуда приготовила мне чай вчера вечером. И он был… – тут я немного задумалась, – довольно сладкий.

Идрис громко рассмеялся:

– Погодите, вот увидите, сколько сахара кладут в заварочный чайник. В другой раз вы к нему и не притронетесь. У француженок иногда случается приступ меланхолии, когда бедняжки вдруг осознают, что именно они столь радостно поглощали весь свой отпуск. Но для нас сахар не просто сладость; это символ гостеприимства, удачи и счастья. Новобрачной паре обычно дарят сахарную голову – это всегда входит в число свадебных подарков. Такова традиция. Наша экономика начиналась с сахара и соли – сахар везли с юга, соль из Тагазы, это в Сахаре, на главном караванном пути из Тимбукту в Марокко. И все это вывозили через северные порты страны – Эссауиру, Сафи и Анфу, а также отсюда, из Рабата-Сале, – во все страны Европы; ваша английская королева Елизавета, которая разгромила испанцев, вела обширную торговлю с Марокко. И закупала здесь не только сахар, но и селитру для изготовления пороха, слоновую кость, серебро, золото, амбру, мед и воск. А взамен англичане везли нам пушки, чтоб воевать с испанцами.

Я подумала: как повезло, что моим гидом здесь будет Идрис. Несмотря на свой мрачный вид, он был настоящим кладезем всевозможной информации.

– Ну и что потом случилось? Почему все это разладилось? Почему пираты стали нападать на английские берега, если у нас был общий враг – Испания?

– Враг моего врага – мой друг. Вы это хотели сказать?

Я кивнула.

– Старинная арабская поговорка… – Он помолчал. – Вы интересуетесь корсарами из Сале, да? А почему, можно спросить? Даже в нашей стране об этом мало говорят.

– Так, семейная легенда… – уклончиво ответила я. – Один из моих предков был увезен берберийскими пиратами и продан на невольничьем рынке. Так мне, во всяком случае, говорили.

– Это были корсары, – поправил Идрис. – Не пираты.

– А разве есть разница?

– Пираты – это свободные разбойники, они нападали на суда сами по себе, для собственной выгоды. А корсары привозили свою добычу домой и делили полученные доходы между членами команды, владельцами корабля и общиной. Это было очень хорошо организованное дело, понимаете. Корсары из Сале действовали, имея каперское свидетельство от имени государства, и их называли аль-гузат, это титул, которым когда-то именовали воинов, сражавшихся рядом с пророком Мохаммедом. Их восхваляли как воинов за веру, ведущих священную войну на море против неверных.

Я нахмурилась:

– Но они ведь торговали с этими «неверными»? Тут, мне кажется, налицо явное лицемерие.

Идрис пожал плечами:

– Оглянитесь вокруг. Старайтесь читать между строк то, что написано в ваших газетах, попробуйте понять подноготную того, что вам вещают с экрана телевизора. Разве сегодня что-то изменилось? Европа и Америка десятилетиями продавали оружие – и официально, и на черном рынке – тем самым людям, на которых нынче налепили ярлык «террористов». Война и бизнес всегда шагали рука об руку – это называется «реальная политика». Ничего на этом свете не меняется, такова уж человеческая природа.

– Значит, история повторяется, вновь и вновь описывая ту же самую мерзкую петлю вокруг жадности, коррупции и преданных идеалов?

– Идемте, – вдруг предложил он, вставая из-за стола. – Позвольте мне показать вам то, ради чего вы сюда приехали. А политику давайте оставим пока в покое, обсудим все за ужином.

За ужином? Это прозвучало несколько бесцеремонно. Я бросила на гида недовольный взгляд, но он уже собирал со стола кофейник и чашки, делая это легко и непринужденно, что предполагало наличие большого опыта в ведении домашнего хозяйства. А ведь у него на руке не было обручального кольца; впрочем, возможно, у мусульманских мужчин нет такой традиции, хотя он, несомненно, должен быть женат и иметь целый выводок детишек. И жена у него наверняка не одна. Интересно, полигамия у них узаконена? Тут я осознала, как мало знаю о мужчинах-мусульманах.

Мы вышли на улицу, и солнце ударило меня как молотом по голове. Я тут же укрылась под широкополой соломенной шляпой и за солнечными очками.

– Сейчас мы находимся в медине, – сообщил Идрис, когда мы пошли по переулку. – Это самая старая часть города. Поселение здесь существовало еще во времена Карфагена и Древнего Рима. И ничего тут не менялось в течение сотен лет – мы народ консервативный и любим традиции.

В конце улицы виднелось множество женщин в одеяниях, закрывавших их с головы до пят, в тюрбанах и шарфах на голове, они несли с рынка полные провизии корзины, обменивались сплетнями, хлопали в ладоши и звонко смеялись. Их взгляды скользили по мне и Идрису, когда мы проходили мимо, но треск длинных тирад не прерывался ни на миг. Мы свернули за угол, прошли еще по одному переулку бесконечного лабиринта и внезапно оказались на площади, по которой в шесть рядов летел транспорт, ревя, гудя и рявкая клаксонами. Напротив возвышались высокие зубчатые стены из красного кирпича, изъеденные вековой эрозией и через равные интервалы прорезанные бойницами, амбразурами и арочными проходами.

– Ух ты! Такое ощущение, что тут был сильный бой!

– Это Касба Уайя, ее начал строить еще султан Абдаль-Мумин из династии Альмохадов[62], в двенадцатом веке, для защиты от нападений с моря. Его сын, Якуб аль-Мансур, продолжил строительство, возвел мощные укрепления вокруг существовавшего здесь монастыря – отсюда и название города, Рабат, что означает «укрепленный монастырь». Именно отсюда в раннем Средневековье дервиши-воины отправились на священную войну в Испанию, а позднее, в семнадцатом веке, город превратился в базу своего рода корсарской республики, которая вела священную войну против христиан.

– Вы рассказываете, как мой школьный учитель истории. Мы все его уроки только тем и занимались, что составляли бесконечные списки разных исторических дат, и никто из нас так ничему и не научился.

– Я приложу все силы, чтобы приправить эти сухие факты цветистыми подробностями. – В голосе Идриса некоторое высокомерное пренебрежение слилось с обидой.

Я не знала, как извиниться, так что позволила ему взять