Когда сталкиваются звезды - Сьюзен Элизабет Филлипс

Если бы только Тад был таким, как Деннис, у которого гибкий график работы и отсутствует эго. Человек, который ни разу не выиграл «Хейсмана» и не выполнил семьдесят процентов передач за один блестящий футбольный сезон. Тад был ее двойником в мужском обличье. Они выбрали разные карьерные пути, но у них был одинаковый внутренний мир, одинаковая страсть к тому, что они делали, одинаковое стремление к совершенству и одинаковое нежелание позволять кому-либо стоять между ними и славой. Держа в руках чашку свежего кофе, Оливия позвонила Пайпер и рассказала ей, что произошло прошлой ночью. После этого пошла в гостиную и посмотрела на пианино. Каково было бы петь, если бы над ней не висело тяжелое бремя вины? Свободной рукой она нажала несколько клавиш. Каково это петь, не имея ничего, кроме разбитого сердца?

* * *

Тад был знаком с новостными сайтами оперы в Интернете, и эта история была повсюду. Лив отправили на скамейку запасных на премьере. Он заставил ее петь, но не смог заставить ее петь достаточно хорошо, чтобы выступать, а неудачи он ненавидел. Он ежедневно разговаривал с Пайпер. Иногда больше одного раза. Иногда столько, что вынуждал ее сказать ему, чтобы он занялся своим делом. Но Тад не мог перестать думать о Лив, бродящей по темному переулку или запрыгнувшей в незнакомый лимузин. Даже охраняемые многоквартирные дома не всегда были безопасными. Он снова позвонил Пайпер, и на этот раз у нее были новости.

— Оказывается, бывший жених Оливии любил взваливать на всех чувство вины.

— Что ты имеешь в виду?

Пайпер рассказала об откровении Сары Мабунды.

— С тех пор я немного покопалась, — поделилась она, — и выяснилось, что у Адама была еще четвертая цель — валторнистка, с которой он встречался между Софией Риччи и Оливией.

— У него точно не было проблем с женщинами.

— Он был очень красив, этот ангел с длинными волосами.

Тад подавил желание спросить, кто из них красивее — он или Адам, — что только показывало, насколько низко он пал.

Наступила суббота, день премьеры «Аиды». Чтобы отвлечься, он проехал на велосипеде все восемнадцать миль по тропе вдоль озера. Оливия сказала, что любит его, и он знал ее достаточно хорошо, чтобы понимать, что она не станет легкомысленно бросаться такими словами. Но какой человек заявит, что любит кого-то и тут же расстанется с любимым? Вернувшись домой с велопрогулки, Тад увидел, что его любимый оперный блоггер опубликовал свежий пост. Вопреки слухам об обратном, сегодня вечером Оливия Шор выйдет на сцену на премьере «Аиды» Муни.

* * *

Оливия прибыла в Муни рано. Ей каким-то образом удалось убедить Митчелла изменить мнение о ее отстранении от сегодняшнем выступления, напомнив ему, как разозлятся владельцы абонементов, если она не споет. В конце концов Митчелл капитулировал.

На прошлой неделе, когда у нее еще теплилась надежда, она заказала пирожные в красивой упаковке в качестве подарков на премьеру своим коллегам по актерскому составу. Теперь она, послушная долгу, путешествовала из одной гримерки в другую со своими подарками и повторяла «Тук, тук, тук» для тех, кто пришел раньше.

Все относились к ней бережно, словно она была неизлечимо больна. Только Сара крепко обняла ее:

— Тук, тук, тук, подруга. Давай сотворим волшебство.

До волшебства было еще далеко, но Оливия справилась с бременем ответственности, которое несла слишком долго. Пришло время заняться тем, что она любила, даже если потерпит неудачу. Она почтит Амнерис, Верди и себя, как только сможет. Если критики убьют ее, пусть будет так. Если она испортит свою репутацию, это будет только ее бремя. Она позволила страху перед провалом управлять ею достаточно долго. Сегодня вечером она будет так же бесстрашна, как Амнерис, борющаяся за любовь Радамеса. Что, впрочем, закончилось очень плохо для всех. Оливия отбросила это неприятное напоминание.

В ее гримерке ждали подарки на удачу: брелок-прикол от Артура Бейкера, алебастровая статуэтка Исиды от Сары. Лена оставила ароматную упаковку египетских благовоний и записку, в которой говорилось, что наблюдать за ее работой одно удовольствие. Хосе Альварес, исполнявший партию первосвященника Рамфиса, подарил ей шоколадные конфеты, а маэстро прислал цветы.

Нанеся грим и облачившись в костюм, она закрыла дверь гримерки, чтобы провести одинокий ритуал перед выступлением: несколько вокальных разминок, быстрая перепроверка сделанных ею записей и чайная ложка сиропа от кашля «Нинджом» в теплой воде, чтобы прочистить горло.

Вчерашние вокализации были многообещающими, но в груди все еще чувствовалось большее, чем следовало, напряжение.

«Больше никакого страха», — приказала она себе.

Пусть уж публичное унижение, чем собственная трусость.

Ей хотелось, чтобы Тад увидел ее сейчас. В облегающем аметистово-голубом платье с искусно украшенным драгоценными камнями воротником она выглядела до кончиков ногтей дочерью фараона. К счастью, воротник не столь тяжелый, как казалось публике. До подола платья доходил широкий белый пояс, расшитый золотыми иероглифами. У нее были темные вразлет брови и свирепый ляпис-синий кошачий глаз в черном обрамлении, доходящем до висков. На верхушке длинного, замысловато заплетенного черного парика золотая кобра изготовилась нанести удар. На ногах золотые сандалии. Большие серьги-капли в форме лотоса и ее собственный широкий золотой браслет на запястье.

Оливия олицетворяла портрет члена жестокой египетской королевской семьи — женщины, имеющей право получить все, что желает, кроме мужчины, который забрал ее сердце.

Пока ее не было, на туалетном столике появился еще один подарок: маленькая коробочка, завернутая в белую папиросную бумагу. Она взглянула на настенные часы — до начала двадцать минут, — сунула палец под ленту, чтобы разорвать бумагу, и открыла крышку. Ахнув, Оливия выронила коробку. К ногам упала мертвая желтая канарейка, на Оливию смотрел единственный черный глаз. Она вздрогнула. Кто мог сотворить что-то настолько отвратительное? От коробочки шел запах. Сильный запах, который она узнала. Но не от мертвой птицы. Нет. Она взяла коробку, в которой лежал трупик. Картон пах египетскими благовониями. В душе вспыхнула ярость. Было только одно объяснение, то, которое она отказывалась принять. Оберточная бумага была другой, но коробка имела тот же запах, что и благовония, которые подарила ей Лена.

Оливия взяла птицу голыми руками, слишком разъяренная, чтобы схватить салфетку, и устремилась по коридорам, неся мертвую канарейку на вытянутых руках. Промчалась мимо статистов, направлявшихся переодеться в костюмы для Триумфального марша: золотые сандалии стучали по кафельному полу, аметистовое платье кружилось вокруг икр. Статисты взглянули на нее и отступили. Она ворвалась на лестницу, приподняв платье свободной рукой, чтобы не споткнуться о подол. На