Травница и витязь - Виктория Богачева

В четыре руки они провозились так долго, что она потеряла счёт времени. В какой-то миг в горницу вошёл второй лекарь, за которым посылали. Потоптался, поглядел, потёр длинные усы да ушёл, махнув рукой.

Они же вдвоём промыли и перевязали раны. Зашили то, что смогли, наложили кое-где лубки — в нескольких местах меч рассёк жилы, и требовался покой. Ложкой, словно дитя, Мстислава отпаивала Вечеслава сладкой водой с мёдом, чередуя её с горьким отваром. Она подсела к нему и уложила на колени голову и время от времени мокрой тряпицей протирала горячий, влажный лоб.

— Он будет жить, — лекарь, ни о чём не спрашивая, неловко попытался её утешить.

Он, верно, и не знал, что все раны Вечеслав получил из-за неё, из-за Мстиславы.

— Вестимо, буду... — хриплый, сорванный голос прозвучал совсем тихо. — Вестимо, буду. Не реви.

Дёрнувшись, Мстислава едва не скинула голову Вячко с коленей. И тут же на него осерчала.

— Напугал! — сказала звонко, и голос её дрожал.

Бережно она придержала кметя за затылок и поднялась с лавки, подложила Вечеславу под голову сложенную рогожку.

— Теперь помру, — пробормотал он, провожая взглядом каждое её движение.

Язык его заплетался, слова давались с трудом.

— Что говоришь ты! — тут же зашипела на него Мстислава. — Молчи, береги силы!

Она никуда не уходила. Так и топталась подле лавки и не убирала прохладной ладони с горячего лба Вечеслава. Ступила в сторону, лишь когда подошёл лекарь, и явственно различила, как с запёкшихся, сухих губ кметя сорвался стон.

— Тебе крепко повезло, десятник. Раны чисты. Они глубокие, болючие, но неопасные. Заживать будут долго. Но когда заживут, ты вновь возьмёшь в руку меч.

— То не везение... — выдохнул Вечеслав и напряг шею, чтобы приподнять голову и посмотреть лекарю в глаза. — Глупость Станимира...

Услышав знакомое имя, Мстислава вздрогнула, сгорбилась и отвела взгляд, вцепившись пальцами в понёву. Она не смысла с рук кровь и пачкала ткань, но не замечала этого. Есть пострашнее вещи, от которых ей никогда не отмыться.

— Надобно позвать наместника и Рогнеду Некрасовну, — сказал лекарь, искоса поглядывая на примёрзшую к полу Мстиславу.

— Княжича ещё... — прохрипел Вечеслав.

— Да-да, — поспешно согласился тот и в два шага очутился подле двери.

Он торопился уйти, словно чувствовал что-то, но когда лекарь покинул горницу, Мстиславе сделалось беспокойно. Пожалуй, пока Вечеслав метался в беспамятстве по лавке, ей было легче. Горячий стыд прилил к щекам, стоило об этом подумать, но поделать ничего она не могла. Что толку от правды бежать?..

Стремясь занять руки, она принялась складывать в одну стопку окровавленные тряпицы, что в беспорядке валялись на полу. Горячий, пристальный взгляд Вечеслава жёг ей спину, но обернуться она не решалась. Прежде Мстислава никогда не боялась смотреть ему в глаза. Но всё изменилось...

— Я видел отца.

Но когда Вечеслав заговорил, она прекратила свои суетливые, бесполезные, в общем-то, попытки собрать тряпицы и посмотрела на него. Когтистая лапа стиснула её сердце в грубые тиски: глядеть на землисто-серое лицо десятника, на повязки с уже проступившей кровью было больно. Дышал Вячко тяжело, с хрипами, и его грудь неровно вздымалась, и подрагивал оберег Перуна, который он носил на шее.

— И деда. Они стояли на Калиновом мосту*.

Он замолчал. Говорить было мучительно, и не только потому, что болели раны.

— Твой дед служил ладожскому князю? — осторожно, словно ступая по зыбкому болоту, спросила Мстислава.

Но Вечеслав ответил быстро, голос его не дрожал, и она поняла, что какая-то его часть хотела поговорить. Пусть и через тоску и боль.

— Был воеводой Ярослава Мстиславича. Как и отец.

Вячко облизал пересохшие губы, и Мстислава спохватилась. Взяла чарку со сладкой водой и подступилась к нему, осторожно подсунула ладонь под затылок и помогла поднять голову, чтобы напиться.

— Ты потихоньку, потихоньку, — произнесла ласково, сама того не замечая.

В какой-то миг Вечеслава вскинул взгляд: словно сотня костяных иголок вонзились ей под кожу. Мстислава чувствовала, как дрожат мышцы на его шее.

— Прости меня, — выдохнула она вдруг. Тихо, почти беззвучно и очень тоскливо. — Я не хотела, чтобы всё так…

Отстранившись, она опустила его голову на рогожку и шагнула в сторону, потому что стоять подле лавки сделалось невыносимо. Но едва отошла, и жёсткие, чужие, горячие пальцы накрыли её запястье. Вечеслав потянул её на себя — и как сил хватило! И Мстислава подалась, вновь повернулась к нему — и не только потому, что не хотела, чтобы он надрывался.

— Никогда... — начал он рвано. Потемневшие глаза смотрели строго, почти люто, и в них клубился гнев. — Никогда за это... передо мной... не винись...

Вскинув ладонь ко рту, Мстислава ошеломлённо застыла, подавив рвущийся из самого нутра стон. Хватка на другом запястье ослабела, но Вечеслав продолжал удерживать, не отпуская. А она даже не мыслила вырвать руку.

— Я сделал как сделал... потому что сотник — мразь... недостойная зваться мужчиной...

Волна мурашек пронеслась от кончиков пальцев до плеч, коснулась загривка и ушла в грудь, выбив остатки дыхания.

— Предатель и мразь... — припечатал Вечеслав хрипло и замолчал.

На короткую речь он истратил остатки сил и потому прикрыл устало глаза, обмяк всем телом на лавке, позволив себе на ней распластаться. Ледяными пальцами Мстислава бережно разомкнула хватку на запястье и переложила ладонь на грудь, поближе к оберегу Перуна. Его кожа была горячей-горячей, словно она сунула руку в огонь.

— Очнулся! — полный радости голос княжича вторгся в горницу и прозвучал громче боевого рога.

Мстислава растерянно обернулась: в дверях застыл Крутояр, и на лице у него отчётливо проступило облегчение. Серые глаза сияли пуще солнца.

— Слава Перуну, очнулся! — также громко произнёс он.

Верно, вскоре весь терем соберётся в горнице, после такого-то крика.

Она посторонилась, и Крутояр прошёл к лавке. Вечеслав, увидав его, попытался приподняться на локте, и на него хором накинулись и княжич, стиснувший его плечи, и Мстислава.

— Лежи! Куда ты!

Все трое переглянулись, и во взглядах у каждого мелькнуло узнавание. Давно ли точно так же Мстислава и Вечеслав укладывали Крутояра, всё порывавшегося встать?..

— Ты вновь спасла одного из нас, — сказал княжич, повернувшись к ней.

— Здесь был лекарь наместника, — она мотнула головой. — Я лишь подсобляла.

— Говори что хочешь, — хмыкнул Крутояр. — Но я-то ведаю, что из-за Кромки* он выбрался ради тебя.

На бледных щеках Мстиславы проступил слабый румянец. От лавки донеслось сдержанное покашливание: Вечеслав смотрел на княжича с нескрываемым осуждением. Но возражать ему не спешил.

— Конунг Харальд