Английская жена - Эдриенн Чинн

– Я позабочусь о том, чтобы они заплатили вам больше рыночной стоимости, тетя Элли, – сказала Софи. – Чтобы вы с Флори смогли купить себе прекрасный дом, где бы ни захотели.

Но Флори, скрестив руки, уперлась:

– А мне здесь нравится.

По толпе вновь прокатился ропот. Кто-то даже затопал.

Софи просканировала взглядом лица и остановилась на Сэме.

– Послушайте, я не знаю, что вам известно, – сказала она и посмотрела поочередно на каждого в этой толпе, – но позвольте мне рассказать, что предлагают инвесторы. Потом вы разойдетесь и все обдумаете. А завтра мы снова встретимся здесь, и вы сможете проголосовать за или против. И если большинством голосов вы решите, что отвергаете предложение, я сообщу об этом консорциуму. И разговор будет окончен.

Все оживились. Сэм покачал головой.

Потом обогнул стулья и вышел за дверь.

Софи бухнулась на большую железную кровать в мансарде, натянула на голову лоскутное одеяло, которое сшила Бекка – горячая мелодия оранжевых и розовых цветов, сложившихся в замысловатый узор, – и закрыла глаза. Шум волн, набегающих на скалы, задавал ритм, и он звучал, точно симфония, подходящая к своей кульминации. Первая волна, мягко омывающая скалу, – форте. Волна постепенно откатывается назад – диминуэндо. Крещендо – другая волна, громче, напористей. Но отступает и она – снова диминуэндо. Чуть более долгое, океан втягивает ее в себя, чтобы потом прогрохотать фортиссимо.

Софи рассмеялась. Вот оно, наследие матери-пианистки. Откидная скамья для фортепиано в их доме в Норидже была забита пожелтевшими нотами, аннотированными нетерпеливой рукой матери: «Фортепиано», «Диминуэндо», «Крещендо», «Фортиссимо». Забавно, что это пришло ей в голову именно сейчас, хотя она не вспоминала никогда. Забавно, сколько всего таит в себе наш разум.

Софи сбросила одеяло на пол, откинув его подальше, и помахала на лицо рукой. Воздух потяжелел и набух от влажности, лег на грудь, точно гиря. Она подошла к маленькому столику перед окном, села, включила старую медную настольную лампу и запустила ноутбук. Открыла новый файл в «Ворде» и уставилась, перебирая пальцами воздух, на мигающий курсор. А затем склонилась над клавиатурой и начала набирать текст.

Глава 64

Типпи-Тикл, 14 июня 1953 года

Айсберг был похож на пришвартованный в устье залива парусник. На его фоне деревянные домики, разбросанные вокруг, казались совсем крошечными. На рассвете и закате он отбрасывал тень на берег. Сначала на деревянные башенки дома Парсонсов на вершине скалы, затем надвигался на магазин Джима Бойда, причал и рыбацкий домик Рода Физзарда и несколько других таких же домиков, сгрудившихся у залива. Если день был безоблачным, айсберг как будто вбирал в себя свою тень до самого вечера, после чего протягивал ее прямо к алюминиевому шпилю церкви Святого Стефана на каменистой косе и укладывал на круглый холм кладбища.

В этот день казалось, что наконец-то наступило короткое ньюфаундлендское лето. Солнце сияло в высоком синем небе. Элли положила угольный карандаш на мох у кривой елочки и подставила лицо солнечным лучам. Они тепло щекотали кожу и делали мир под сомкнутыми веками ярко-красным. Ребенок кувыркнулся в животе, и она положила на него руку.

Уже недолго осталось, малыш. Ты умница, родишься летом. Мы будем гулять с тобой среди летних цветов – люпинов, лютиков, крошечных голубых ирисов, облачно-лилового и розового кипрея. А осенью пойдем собирать чернику, клюкву и морошку для пирогов, которых я напеку видимо-невидимо. Мы пойдем с тобой на пляж и будем искать рыбок в теплом приливе, чтобы приготовить их на ужин папе.

Она отвлеклась на какое-то движение со стороны дома и заметила Эммета, который шел к ней, продираясь сквозь заросли травы с россыпями желтых лютиков. Он стал таким высоким. В августе ему исполнится девять, а он уже достает ей до плеча. И худенький, как тростинка, сколько бы Элли ни кормила.

Эммет плюхнулся рядом на траву. Она провела по его недавно подстриженным волосам.

– Ты уже закончил работу по дому, Эмми?

Он кивнул и, запустив руку в карман вельветовых штанов, протянул ей белый конверт.

– Вот, мистер Бойд принес. Сказал, пришло с почтой из Сент-Джонса.

– Из Сент-Джонса? Кто бы это мог быть?

– Это марка не Ньюфаундленда.

– Правда?

– Можно я ее возьму, мам?

Элли увидела аккуратный вертикальный почерк. Знакомый почерк. И марка английская. Она перевернула конверт. Письмо из Нориджа.

– Можно мне марку, мама? Я положу ее к другим, которые мне дал мистер Бойд.

– Конечно, Эмми. Подожди секундочку. – Элли провела пальцем под клапаном конверта и осторожно отклеила марку. – Вот, бери. Попроси бабулю намочить ее теплой водой, чтобы приклеить в альбом.

Эммет зажал марку большим и указательным пальцами – осторожно, точно нежную бабочку.

– Спасибо, мам!

Поднялся, расправляя долговязое тело, как гармошку, и побежал по склону обратно домой.

Элли достала письмо из конверта.

Плезантвью,

Ньюмаркет-роуд,

Норидж

15 мая 1953 года

Дорогая Элли!

Я надеюсь, вы с Томасом в порядке, и полагаю, Эммет уже совсем взрослый. Ты наверняка удивилась, получив это письмо после стольких лет молчания, но я хочу поблагодарить тебя за открытки к Рождеству и ежегодные новости о вашей жизни на Ньюфаундленде. Прости, что был таким плохим корреспондентом, но мне было трудно отвечать тебе после того, как ты вышла замуж за Томаса. Однако я часто думал о тебе и всегда надеялся, что твоя жизнь сложилась именно так, как ты и хотела.

Я все еще работаю на фабрике Макклинтона. В прошлом году меня назначили помощником управляющего, и я руководил открытием фабрики после того, как мы восстановили ее после бомбежек. К счастью, все здесь снова работает нормально. Сейчас мы запускаем новые линейки сладостей. Кажется, после нескольких лет войны всем снова захотелось шоколада.

Правда, не думаю, что тебя так интересует любовь к шоколаду в Норидже. Я знаю, что после смерти отца твоя сестра совсем не поддерживала с тобой связь. Кажется, она до сих пор таит какую-то обиду на тебя. Скорее всего, надуманную. Но я верю, что однажды она опомнится. В конце концов, вы ведь сестры.

Произошло еще несколько событий, о которых я должен сообщить тебе.

После смерти отца Дотти поступила в Королевскую музыкальную академию в Лондоне. Она сказала, что у нее нет никаких причин оставаться в Норидже, ведь здесь больше никого не осталось. И в этом была совершенно права. Она стала пианисткой, и я видел ее выступление с Нориджским филармоническим оркестром.

Мы стали проводить много времени вместе. Ты не узнаешь Дотти, Элли! Лондон превратил ее в весьма утонченную молодую женщину. Такую самоуверенную и…

В общем, Элли, мы поженились. Кажется, мне