Попаданка в 1812: Выжить и выстоять - Лилия Орланд

– А готовить разве не будете? – удивилась я.

– Когда Андрей Викторович в отлучках, я не варю ничего, продукты только заношу на случай, коли вернётся вдруг.

– Тогда не буду вас задерживать.

Глаша посмотрела на меня. Так, словно раздумывала, стоит ли оставлять меня одну в доме Лисовского. Но то ли его приказ нарушить не решилась, то ли сама не захотела сидеть со мной и караулить, начала одеваться.

– Вы засов-то задвиньте за мной, – посоветовала напоследок. – А, как уходить будете, ключ дворнику отдайте.

– Хорошо, я всё поняла.

Выходя, Глаша ещё раз окинула меня взглядом. Её лицо отражало сомнение. Однако кухарка ничего не сказала и ушла.

Я осталась одна.

Первым делом задвинула засов. Глаша права, так мне будет гораздо спокойнее. Затем огляделась. Квартира вовсе не выглядела запущенной. Здесь явно не так давно убирались.

Я провела пальцем по столику в гостиной, по каминной полке. Пыли не было.

Точно убирались.

Не потому ли Глаша так ревниво на меня смотрела? Думала, что я собираюсь отнять её заработок? Если Лисовский поручил уборку своей поварихе, зачем тогда продолжал звать меня? Ещё и деньги за мою работу оставил. Или не оставил?

Взволнованная догадкой, я направилась к буфету. Подняла салфетку, под ней лежали три рублёвых ассигнации.

И это решило дело.

Может, я и меркантильная, но дома у меня два голодных рта. И нам как-то надо пережить эту зиму. Я взяла купюры и положила в карман пальто.

Мне жаль, что Глаша рассчитывала на эту подработку. Она её не получит. Потому что я взяла деньги и собираюсь их отработать.

Грязь на подоле высохла, затвердев. Теперь при каждом шаге неприятно хлопало по ногам. Решив, что стесняться тут некого, я сняла платье и почистила его мокрой щёткой. Затем повесила на спинку стула у камина и разожгла огонь. Так и не замёрзну в сорочке, и платье высохнет к тому времени, как закончу.

А сама принялась за дело. Сначала прошлась чистой ветошкой по всем поверхностям, стирая редкие частички пыли, успевшие осесть после Глашиной уборки. Затем вымыла паркет в гостиной и кабинете, сворачивая ковры и позволяя дереву высохнуть, прежде чем развернуть их обратно.

В кухне царила идеальная чистота. Я лишь протёрла пол слегка влажной тряпкой и собрала сор, насыпавшийся сквозь щели ящика с дровами.

После каждой комнаты надевала пальто и выносила воду. Как и говорила Глаша, шла по чёрной лестнице и выливала под берёзу.

Дверь запирать перестала после второго или третьего раза. Засов ходил тяжело, а я уже подустала и начала беречь силы. К тому же задней дверью пользовалась только прислуга, а Глаша ушла домой.

Несмотря на то, что уборка была лёгкой, вкупе с беготнёй по лестнице с полным ведром, далась она мне тяжело. Я устала, запыхалась, вспотела. Волосы выбились из аккуратного пучка и теперь липли к лицу. Мокрый подол сорочки неприятно холодил ноги.

Я решила немного посидеть перед камином и подсохнуть, прежде чем уйти домой. Опустилась в удобное кресло, откинулась на спинку и прикрыла глаза. На минуточку. Только пока просохнет тонкая ткань сорочки.

От грохота я вскинулась и распахнула глаза. Дрёма, в которую успела погрузиться, мгновенно слетела. Я вскочила, не понимая, что происходит. Нападение? Французы? Однако раздавшийся из кухни отборный русский мат опроверг последнюю догадку. Это были наши, русские. Но ничего хорошего я всё равно не ждала. Тот, кто проник в чужую квартиру, по умолчанию нёс опасность. Пусть я и сама виновата, что забыла задвинуть засов.

Оглядевшись, схватила со стола канделябр и двинулась на шум. Вооружённой я чувствовала себя увереннее. К тому же, судя по звукам, в кухне находился один человек. Подкрадусь тихонько, огрею по голове и побегу за дворником, чтоб помог. Главное, платье надеть перед этим, чтоб чего не подумали.

Я осторожно заглянула в кухню и остолбенела. На полу сидел Лисовский и смеялся.

– Катерина Павловна? – заметив меня, гусар резко смолк. Выражение лица у него сделалось виноватым, как у нашкодившего школьника.

– Что вы здесь делаете? – спросила я строго, забыв, что это его квартира.

– Да вот, упал, представляете? – он снова хмыкнул. – Поскользнулся на мокрой тряпке.

Теперь уже я превратилась в нашкодившую ученицу. Потому что не просто забыла запереть дверь, а ещё и тряпку не убрала, о которую вытирала ноги, чтобы не разносить грязь по чистому полу.

– Вы ранены? – я заметила, что его левая нога перевязана, и повязка уже стала красной от крови.

– Ерунда, – отмахнулся Лисовский. – Сам виноват, подставился.

Он попытался согнуть ногу, чтобы подняться, но скривился от боли. Я бросила на стол канделябр, о котором успела позабыть.

– Давайте помогу, – склонилась к Лисовскому, протянула руку. – Вставайте.

Он коснулся моей ладони, провёл пальцами вверх, к запястью, и выше, вызывая волну мурашек на обнажённой коже. А затем вдруг дёрнул меня вниз. От неожиданности я не удержала равновесия и упала на него, угодив локтем ровно по центру повязки.

Лисовский взвыл. А я начала неловко подниматься с его бёдер, бормоча извинения и стараясь больше ни на что важное не наступить.

Через полминуты барахтаний мне наконец удалось слезть с него и сесть на пол. Я хотела отчитать господина гусара за глупую выходку, но вдруг задохнулась, почувствовав, как его пальцы скользят по моему плечу. Впрочем, он только поправил соскользнувшую лямку сорочки и тут же убрал руку.

Я выдохнула, только заметив, что всё это время не дышала. Облизнула пересохшие губы и подняла взгляд на Лисовского. Он смотрел на мой рот. Его глаза странно поблёскивали. Зрачки стали огромными, заполнив радужку.

Его лицо приближалось к моему. Намерения были вполне очевидны. Лисовский собирался меня поцеловать. Мне оставалось лишь сделать выбор: двинуться ему навстречу или отпрянуть.

Конечно, отпрянуть. Это решение было бы верным, правильным, единственно возможным. Но я оказалась не в состоянии пошевелиться, лишь неведомая сила клонила меня к нему.

Когда до поцелуя оставалась пара сантиметров, моих ноздрей коснулся запах крепкого алкоголя. И всё встало на свои места. Я почувствовала жгучее разочарование, отодвинулась и произнесла обвиняюще:

– Вы пьяны, Андрей Викторович! (автор вместе с героиней осуждает употребление спиртных напитков!)

– Виноват! – он широко улыбнулся, но наткнулся на мой укоризненный взгляд и начал оправдываться: – Это исключительно для утоления боли. Французы смазывают свои сабли ядом ненависти ко всему русскому. Порез потом ужасно жжётся,