Двор Опалённых Сердец - Элис Нокс

Один из них повернул голову, когда мы проходили мимо.

И я застыла.

У него не было глаз.

Только пустые глазницы, из которых сочился серебряный дым – густой, медленный, как кровь.

Он улыбнулся. Слишком широко. Слишком много зубов – острых, как осколки стекла, неровных, будто кто-то вбивал их в дёсны наугад.

И кивнул мне.

Как старому знакомому.

Меня пронзил холод – острый, ледяной, будто я проглотила жидкий азот.

Оберон замер. Полностью. Его рука на моей пояснице сжалась так сильно, что я почувствовала каждый сустав, каждую кость. Он развернул меня одним резким движением – быстро, почти грубо, прижал к себе спиной, загородив собой.

Его дыхание стало медленнее. Глубже. Напряжённее. Я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается у меня за спиной, как бьётся его сердце – ровно, жёстко, контролируемо.

Но в его голосе, когда он заговорил, прозвучало рычание – низкое, утробное, хищное.

– Не. Смотри. На. Них.

Каждое слово – удар. Приказ. Угроза.

Его пальцы впились в мою кожу – через ткань куртки, болезненно, предупреждающе.

– Слепые фейри питаются страхом. Если задержишь взгляд слишком долго – они запомнят тебя. – Его губы коснулись моего уха, и я вздрогнула. – И будут сниться. Каждую. Ночь.

Я сглотнула.

– Спасибо. Мне как раз не хватало новых фобий.

Его рука медленно, неохотно разжалась. Скользнула вниз, вернулась на поясницу – но теперь держала крепче, ближе, будто он боялся, что я исчезну, растворюсь в тумане, если отпустит хоть на секунду.

Я посмотрела на него через плечо – быстро, украдкой.

Его лицо было напряжённым, челюсть стиснута, скулы обозначились резче. Ноздри раздулись, будто он учуял знакомый запах – и этот запах был ядом. Золотые глаза сузились, в них мелькнуло что-то тёмное, болезненное – как старая рана, которую растравили.

– Что такое? – спросила я тихо.

Он медленно выдохнул – долго, с усилием, будто выталкивал что-то из груди.

– Это место пахнет Подгорьем, – произнёс он низко, хрипло. – Но не чистым. Не таким, каким я помню. Это… – Он замолчал, подбирая слова. – Как смотреть на своё отражение в разбитом зеркале. Узнаёшь черты, но всё искажено. Неправильно.

Я прикусила губу.

– Это плохо?

Его взгляд метнулся ко мне – острый, жёсткий, как удар.

– Это опасно.

Отлично. Добавим в копилку.

– Если вдруг когда-нибудь я соберусь в Подгорье, – пробормотала я, – отговори меня, пожалуйста. Или просто выруби. Потому что в здравом уме туда не поедет даже самоубийца.

Губы Оберона дёрнулись – почти улыбка, но без веселья.

– Запомню.

– Хотя, – добавила я, оглядываясь на перекошенные здания и светящийся мох, – учитывая, что я сейчас стою в магическом гетто с существами, у которых нет глаз, здравомыслие явно не моя сильная сторона.

– Заметил, – сухо произнёс Оберон.

Я фыркнула.

– Рада, что ты наслаждаешься моими жизненными решениями.

Его пальцы на моей пояснице сжались – не больно, но ощутимо. Тепло его ладони прожгло ткань, отпечаталось на коже.

– Я наслаждаюсь тем, что ты всё ещё жива, чтобы принимать идиотские решения, – произнёс он низко. – Постарайся сохранить эту тенденцию.

– Романтик, – пробормотала я. – Прямо сердце тает.

Но внутри что-то дрогнуло – тёплое, жидкое, опасное.

Я отвела взгляд.

Потому что если я посмотрю на него сейчас – если увижу, как он смотрит на меня этими золотыми глазами, полными чего-то тёмного и жаркого…

Я сделаю ещё одно идиотское решение.

И это будет самым опасным из всех.

Мы шли дальше. Напряжение росло с каждым шагом – будто воздух сгущался, наливался тяжестью, давил на плечи. Холодок пробежал по позвоночнику.

Маркус свернул в узкий переулок – ещё более тёмный, ещё более тесный. Стены почти соприкасались над головой, превращая пространство в туннель.

И там, в конце переулка, я увидела его.

Здание. Трёхэтажное, перекошенное, словно оно медленно оседало в землю. Крыша покрыта чёрной черепицей, которая переливалась в свете фонарей. Окна – узкие, затянутые пыльными шторами.

Вывеска над дверью – железная, массивная, покрытая ржавчиной и рунами – гласила:

«Железный Гвоздь»

Под ней, мелким шрифтом:

«Информация. Артефакты. Дискреция гарантирована. Дураки не обслуживаются».

Маркус остановился перед дверью, повернулся к нам.

– Это место Элдара, – произнёс он серьёзно. – Он полукровка. Наполовину фейри, наполовину… что-то ещё. Никто точно не знает. – Пауза. – Он торгует информацией. Знает о каждом артефакте, который проходит через Квартал. Если кто-то видел Клинок Рассечённой Тени – это он.

– Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, – заметила я.

– Потому что у него есть цена, – Маркус усмехнулся. – Элдар не берёт деньги. Он берёт истории. Секреты. Воспоминания. То, что имеет ценность для него лично. – Его взгляд впился в меня. – Так что думай, прежде чем говорить. Каждое слово может стать валютой.

Оберон напрягся рядом.

– Если он попытается взять что-то от неё силой…

– Он не будет, – оборвал Маркус. – Элдар играет честно. Всегда. Это его правило. – Он толкнул дверь. – Но он хитёр. Очень хитёр. Так что держите ухо востро.

Дверь открылась с протяжным скрипом, и мы вошли.

***

Внутри «Железного Гвоздя» было теплее, чем ожидалось. Камин потрескивал у дальней стены, отбрасывая оранжевые блики на деревянные балки потолка. Воздух пах старой бумагой, воском свечей и чем-то пряным – корицей, кардамоном, может, мускатным орехом.

Помещение было заполнено полками – от пола до потолка, вдоль каждой стены. Книги, свитки, коробки, склянки, предметы, которые я не могла опознать. Некоторые светились тусклым светом. Другие были закрыты стеклом, за печатями с рунами.

Посреди комнаты стоял стол – массивный, из тёмного дерева, покрытый картами, пергаментами, чашками с остывшим чаем.

И за столом сидел мужчина.

Первое впечатление – красивый.

Не просто красивый. Захватывающе дух красивый – той красотой, что обещала удовольствие и боль в равных долях. Слишком красивый для смертного. Слишком совершенный.

Высокий – даже сидя это было видно. Широкие плечи под тёмной рубашкой, расстёгнутой у ворота, открывающей точёную ключицу и намёк на мускулистую грудь. Волосы – чёрные, длинные, собранные в небрежный хвост на затылке, с несколькими прядями, обрамляющими лицо. Скулы, будто вырезанные из мрамора острым клинком. Линия челюсти резкая, безжалостная. Губы полные, изогнутые в лёгкой усмешке – той усмешке, что говорила, что он