Двор Опалённых Сердец - Элис Нокс

отпер дверь – замок щёлкнул с металлическим звуком, который эхом разнёсся по комнате. Он толкнул дверь, и оттуда потянуло холодом, пряностями и чем-то острым, металлическим – запахом старой крови и магии, впитавшейся в сталь.

Он обернулся к нам, жестом приглашая следовать.

Оберон медленно, неохотно отпустил мою поясницу. Пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно. Он посмотрел на меня – долго, пристально, золотые глаза потемнели до цвета старого янтаря, в них мелькнуло что-то собственническое, предупреждающее, первобытное.

– Я скоро вернусь, – произнёс он тихо, и в голосе прозвучало обещание. – Не уходи. Никуда.

Не просьба.

Приказ.

От которого что-то сжалось внизу живота – острое, жаркое, неуместное.

Я закатила глаза, игнорируя то, как сердце ускорилось от его тона.

– Я не пятилетний ребёнок. Посижу тут, почитаю книжки. Может, найду что-нибудь про "Как выжить, когда твой спутник – бывший король с комплексом собственника".

Губы Оберона дёрнулись – почти улыбка, но глаза остались серьёзными.

– Кейт.

– Оберон.

Мы смотрели друг на друга – секунду, две. Между нами что-то потрескивало, натягивалось, как струна перед разрывом. Воздух стал плотнее, тяжелее, словно перед грозой.

Потом он выдохнул, резко развернулся и шагнул к двери.

– Пять минут, – бросил он через плечо, уже уходя за Элдаром и Маркусом.

Дверь закрылась за ними с глухим стуком.

Тишина обрушилась на комнату – тяжёлая, плотная, давящая на барабанные перепонки.

Я осталась одна.

Выдохнула медленно, откинулась на спинку стула, потёрла лицо руками. Кожа была горячей, пульс всё ещё бешено бился в висках.

Какого хрена я вообще делаю?

Еду в Квартал Теней. Слушаю полукровку, который торгует секретами. Планирую ограбление фейри-полиции. А рядом со мной – бывший король, который ставит на меня метки и рычит на каждого, кто смотрит в мою сторону дольше двух секунд.

Нормальная жизнь. Совершенно обычная.

Я встала, подошла к полкам. Начала изучать корешки книг – старые, потрёпанные, на языках, которые я не знала. Латынь. Что-то похожее на древнегреческий. Руны. Пахло старой бумагой, пылью, чем-то сладковатым – ванилью или сандалом.

Потом взгляд упал на свитки – аккуратно сложенные, перевязанные лентами.

И склянки. Десятки склянок – с жидкостями, порошками, чем-то, что светилось изнутри.

Любопытство заело.

Я потянулась к одной – маленькой, с серебристой жидкостью внутри…

И услышала пение.

Тихое.

Мелодичное.

Доносящееся откуда-то из глубины туманного переулка.

Женский голос – низкий, бархатный, наполненный теплом и печалью одновременно.

«Спи,

Моё дитя из янтаря…

Спи,

Дитя туманного царя…»

Мир перевернулся.

Воздух вышиб из лёгких – резко, жёстко, словно кто-то ударил меня в солнечное сплетение. Комната закружилась. Сердце рвануло вперёд, застучало так громко, что я слышала его в ушах, в горле, в кончиках пальцев – а потом замерло.

Полностью.

Безжалостно.

Словно кто-то сжал его ледяной рукой.

Нет.

Этого не может быть.

Но я знала эту песню.

Боже, как же я знала эту песню.

Каждое слово. Каждую ноту. Каждый изгиб мелодии, который врезался в память так глубоко, что я чувствовала его костями, кожей, чем-то глубже – там, где живут воспоминания, которые не умирают.

«Пусть твой сон баюкает дождём,

Пусть твой путь сияет огоньком…»

Пальцы разжались сами собой. Склянка выскользнула, упала на пол – не разбилась, только тихо звякнула.

Я шагнула к двери. Потом ещё один. Ещё.

Медленно. Неосознанно. Словно меня тянула невидимая нить, обмотанная вокруг рёбер, вокруг сердца, тянущая, тянущая, тянущая…

Дверь распахнулась под моими руками.

Холод ударил в лицо – влажный, пронизывающий, пахнущий дождём и чем-то древним, забытым.

Туман сгущался в переулке, клубился у земли, поднимался выше, закручивался, словно живой.

А голос продолжал звучать – тихо, проникновенно, разрывая что-то внутри меня на куски:

«Я ладонью прячу ветер злющий,

Шёпотом сплетаю тебе лучик…

Капли на ресницах – мой обет,

Чуждой сказке хода в сердце нет…»

Воспоминание обрушилось волной.

Не постепенно. Не мягко.

Как цунами.

Резко. Жёстко. Вырывая землю из-под ног, утаскивая вниз, под воду, туда, где не хватает воздуха.

Четыре года. Может, пять.

Я лежу на диване, укрытая пледом, который мама вязала сама – серым, мягким, пахнущим мятой и чем-то сладким. Ванилью, наверное. Или мёдом.

Мама сидит рядом.

Её рука гладит меня по волосам – медленно, нежно, пальцы скользят сквозь пряди, массируют кожу головы, и это так успокаивает, что я чувствую, как веки тяжелеют.

Она поёт.

Тихо. Только для меня.

«Спи,

Моё дитя из янтаря…

Я твой берег,

Ты моя заря…»

Её голос дрожит.

Я слышу. Даже в полусне. Слышу, как что-то ломается в нём на последнем слове. Как он становится хриплым, надтреснутым.

– Мама, – шепчу я сонно, зарываясь лицом в подушку, – а кто такой туманный царь?

Она замирает.

Рука на моих волосах останавливается – на секунду, на две, на вечность.

Я чувствую, как её пальцы напрягаются, сжимаются, потом медленно расслабляются.

Она снова гладит меня по голове – осторожно, словно боится, что я сломаюсь. Словно я сделана из стекла, из тумана, из чего-то хрупкого, что может исчезнуть.

– Тот, кого ты никогда не встретишь, солнышко.

Голос тихий. Твёрдый. Окончательный.

– Почему?

Молчание.

Долгое.

Тяжёлое.

Я слышу, как она дышит – неровно, прерывисто, словно задерживает слёзы.

Потом её губы касаются моего лба – тёплые, мягкие, дрожащие.

– Потому что я не позволю.

Она продолжает петь, но голос уже ломается:

«Если фейри манят в хоровод,

То мой голос – твой обратный ход…»

Я засыпаю под эту песню.

Медленно. Безопасно.

Чувствуя, как слёзы мамы падают на мои волосы – тихо, одна за одной.

Тёплые.

Солёные.

Отчаянные.

***

Я вынырнула из воспоминания, задыхаясь. Воздух не шёл в лёгкие. Горло сдавило. Слёзы жгли глаза, застилали зрение.

Мама. Боже. Мама.

Она пела это каждую ночь. До самой смерти. Каждую чёртову ночь, пока рак не забрал у неё голос, силы, последний вздох. А сейчас кто-то другой пел ту же песню. Здесь. В Белфасте. В переулке, полном фейри-магии.

Я шагнула в туман. Ещё шаг. Ещё. Холод обволакивал, пробирался под одежду, под кожу, в кости. Пах дождём, землёй, чем-то древним – запахом старого леса, мокрых листьев, забытых могил.

Голос доносился всё ближе – тихий, проникновенный, разрывающий что-то глубоко внутри:

«Под моим крылом земля дышит,

Старый лес твой шёпот слышит…

Я тебя оберегу ото всех дверей,

От дорог, что ведут к тронным залам фей…»

Силуэт. Высокий. Неподвижный. Фигура в тёмном плаще с капюшоном стояла в глубине переулка – спиной ко мне, окутанная туманом, словно