Двор Опалённых Сердец - Элис Нокс

Но… боже. Почему моё сердце не отрицает? Почему что-то глубоко внутри – там, где не достают слова, где живёт инстинкт, правда, страх – молчит? Словно знает. Словно всегда знало.

Ноги подкосились. Я упала на колени – резко, болезненно, камни впились в кожу сквозь джинсы, острые, жёсткие, но я не чувствовала. Не чувствовала ничего, кроме этого холода, этой песни, этих слов, разрывающих что-то внутри меня на части.

– Это безумие. – Слова вырвались хрипло, отчаянно. – Ты… ты говоришь чушь! Бред! Это невозможно!

– Я пою то, что слышу, – ответила она. – А твоё сердце поёт о потерянном времени. О прыжке, который не должен был случиться. О двух, ставших одной.

– О каких двух? – Голос сорвался. – Что ты имеешь в виду?!

– Ты не одна, дитя, – прошептала фейри. – Ты никогда не была одна. Но кто-то забыл. Кто-то потерял. Кто-то остался. И когда время замкнётся, когда дороги пересекутся – тот, кто пел эту песню до твоей матери, увидит тебя. И узнает.

Я попыталась встать – ноги не слушались, дрожали, подгибались. Схватилась за стену – холодную, мокрую от тумана, шершавую под пальцами.

– Подожди! Пожалуйста! – Отчаяние прорвалось сквозь ярость, сквозь страх, сквозь всё. – Я не понимаю! Помоги мне понять! Скажи мне, кто я!

Фейри Забытых Слов склонила голову – последний раз.

– Падающие листья помнят своих детей, – прошептала она. – Даже тех, кто забыл, что принадлежит им.

И начала петь – тихо, последний раз:

«Если назовут тебя по имени,

Шепчут сказку в тонкой паутине…

Ты не верь,

Ко мне прижмись сильней…

Сердце громче всех волшебных флейт…

Если манят в звёздный хоровод,

Я – твой щит, твой берег и оплот…

Пусть устанут крылья знатных фей,

Ты расти в сиянии земных огней…»

Голос становился тише. Её контуры начали размываться – медленно, неумолимо, растворяясь в тумане, превращаясь в дым, в тени, в ничто.

– Нет! Стой! – Я рванулась вперёд, протянула руку – пальцы прошли сквозь её фигуру, не встретив сопротивления. Холод обжёг кожу – острый, болезненный, оставляющий ощущение пустоты.

– Не уходи! Пожалуйста!

Но она уже исчезала – контуры таяли, становились прозрачными, невидимыми. Только голос всё ещё звучал – эхом, шёпотом, последним вздохом:

«Ты найдёшь их, когда время замкнётся. Когда тот, кто потерял, наконец увидит. Когда пустая колыбель перестанет быть пустой.»

Слёзы текли по лицу – горячие, солёные, неостановимые. Руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

– Кто?! – Голос превратился в хрип, в рык, в отчаянный вопль. – Кто пел колыбельную до моей матери?!

Последний шёпот – такой тихий, что я едва расслышала, словно ветер донёс слова из другого мира:

«Тот, кто оплакивает дочь, которой никогда не было. Тот, чьё имя ты носишь, но не помнишь. Тот, кто ждёт триста лет.»

Тишина. Абсолютная. Давящая.

Фейри Забытых Слов исчезла – полностью, окончательно, словно её никогда не было. Только туман остался – густой, холодный, пахнущий дождём и забытыми могилами.

Я стояла посреди переулка, тяжело дыша, чувствуя, как сердце разрывается на части. «Тот, чьё имя ты носишь, но не помнишь.» Боже. Какое имя? Какое чёртово имя?!

Меня зовут Кейт. Кейт Морроу. Так записано в свидетельстве о рождении. Так звала меня мама. Так я представляюсь всю жизнь. Но… что, если это не моё имя? Что, если мама дала мне другое – чтобы спрятать, чтобы защитить, чтобы стереть следы?

«Она пела, чтобы спрятать тебя. Чтобы стереть следы. Чтобы никто не нашёл.»

Холод пронзил насквозь – ледяной, безжалостный. Ноги подкосились окончательно. Я вновь упала на колени – резко, больно, руки уперлись в мокрые камни, холодные, покрытые мхом.

И впервые за пятнадцать лет – с самой смерти матери – я заплакала. Не тихо. Не сдержанно. Навзрыд.

Рыдания вырывались из груди – болезненные, отчаянные, словно что-то внутри меня ломалось окончательно. Слёзы лились по лицу, капали на камни, смешивались с туманом.

Потому что мама знала. Она всегда знала. Она знала, что я не обычный ребёнок. Знала, что во мне течёт что-то, чего не должно быть. Знала, что кто-то ищет меня. И пыталась уберечь. Спрятать. Стереть следы.

Пела мне колыбельную каждую ночь – не просто песню, а заклинание. Защиту. Обет. «Я не отпущу тебя в их лёд.»

Но не смогла. Потому что от судьбы не убежишь. Потому что правда всегда находит. Потому что я уже здесь. С золотой меткой на запястье. С даром Видящей. С прошлым, которое я не помню. С триста годами, которых не должно быть.

Дыхание сбилось, превратилось в хриплые всхлипы. Я обхватила себя руками, сжалась, пытаясь остановить дрожь, которая проходила волнами – от затылка до пяток, неконтролируемая, отчаянная.

– Кейт?

Голос Оберона – низкий, встревоженный, яростный – прорезался сквозь туман, сквозь рыдания, сквозь хаос в голове. Резко. Жёстко. Словно удар.

Я подняла голову, вытерла слёзы тыльной стороной ладони – бесполезно, они всё равно текли. Он стоял в дверном проёме лавки – высокий, широкоплечий, силуэт, вырезанный из тьмы. В руке – кинжал в ножнах, блестящий даже в тусклом свете. На лице – ярость. Не холодная. Горячая. Первобытная.

Золотые глаза метнулись к переулку – быстро, внимательно, оценивающе, ища угрозу. Сканировали туман, тени, каждый угол. Потом вернулись ко мне. И что-то в них потемнело. Зрачки расширились. Мышцы напряглись – каждая, от плеч до кистей, готовые к бою, к защите, к уничтожению.

– С кем ты разговаривала? – Голос был тихим. Слишком тихим. Опасным. Каждое слово взвешено. Контролируемо. Но я слышала то, что скрывалось под контролем – ярость, готовую вырваться наружу.

Я посмотрела туда, где только что стояла женщина. Пустой переулок. Туман. Мокрые камни. Ничего.

– Ни с кем, – прохрипела я.

Ложь. Плохая ложь.

Оберон услышал её сразу. Я видела, как его челюсть сжалась. Как золотые глаза вспыхнули – ярко, опасно. Но он не стал давить. Не стал требовать.

Вместо этого медленно – осторожно, будто боялся, что я исчезну, словно я была сделана из тумана, из воспоминаний, из чего-то хрупкого – опустился на колени передо мной. Золотые глаза оказались на уровне моих. Близко. Слишком близко. Я видела золотые искры в радужке, видела тёмные ободки по краям, видела, как что-то клубится в