Герцогиня Эмили - Аурелия Шедоу

— Потом?

— Потом попробуем вырастить кэбри. Свои, окультуренные. Чтобы зёрна были крупнее, ароматнее. — Я помолчала. — Говорят, это возможно. Нужно только время.

Герцог повернулся ко мне. В его глазах было столько всего — изумление, уважение, благодарность. И ещё что-то, чему я пока не находила названия.

— Ты сделала невозможное, — сказал он тихо. — За несколько дней — больше, чем я за годы. Ты вдохнула жизнь в эту мёртвую крепость.

— Я просто делала то, что считала нужным, — ответила я, смущённо отводя взгляд.

— Нет. — Он взял меня за руку — не резко, не требовательно, а мягко, почти нежно. — Ты сделала больше. Ты дала людям надежду. Ты показала им, что можно жить иначе. И мне — тоже.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня так, что сердце пропустило удар.

— Спасибо, — сказал он. — За всё.

Мы стояли в утреннем свете, держась за руки, и время, казалось, остановилось.

В коридоре послышались шаги, и в дверях появился Льюис.

— А, вот вы где! — Он усмехнулся, увидев нас, но в глазах его была тревога. — Простите, что прерываю идиллию, но у нас совет через час. И, Лоренц, пришло сообщение от разведчиков. Штауфен выступает.

Солнце, только что такое тёплое, показалось вдруг холодным. Герцог сжал мою руку.

— Идём, — сказал он. — Пора готовиться.

Я кивнула. Война ждала, но что-то во мне изменилось. Я знала, что мы справимся. Потому что теперь мы были вместе.

Глава 45 Первые дни осады

Глава 45 Первые дни осады

На рассвете на горизонте появились первые знамёна Штауфена.

Я стояла на стене рядом с герцогом, опиравшимся на костыль, и смотрела, как вражеское войско разворачивается в долине. Тысячи людей, сотни лошадей, осадные башни, которые медленно, неумолимо ползли к нашим стенам.

— Много, — сказал Бардо, стоявший по другую руку. В голосе его не было страха, только сухая констатация.

— Много, — согласился герцог. — Но у нас стены. И люди, которые знают, что защищают.

Я не ответила. Внутри всё сжалось, но я заставила себя смотреть прямо, не отводить глаз. Страх — это роскошь, которую я не могла себе позволить.

* * *

Первые дни осады слились в один бесконечный, изматывающий день.

С утра до ночи стрелы свистели в воздухе, врезаясь в каменные зубцы стен, отскакивая от щитов, вонзаясь в деревянные перекрытия. Наши лучники отвечали, и каждый выстрел был на счету — стрел было мало, и мы берегли каждую.

Я не воевала. Моя война была другой.

— Женщины, к стенам! — кричала я, перекрикивая шум боя. — Подносите стрелы! Вар сменить! Раненых вниз, в лазарет!

Марфа организовала кухню так, что горячая еда и питьё доставлялись на стены каждые два часа. Женщины из деревень, которых мы успели укрыть в замке, помогали — кто носил воду, кто перевязывал раненых, кто просто стоял рядом и ждал приказов.

— Герцогиня, смола закипает! — крикнула одна из них, молодая, с перепуганными глазами.

— Лейте! — скомандовала я. — Не жалейте!

Горячая смола полилась на головы лезущих на стены, и крики боли смешались с рёвом боя.

* * *

Герцог появлялся на стене каждый день.

Матиас ругался, грозил, что раны разойдутся, что он зашьёт его обратно и привяжет к кровати. Но Лоренц не слушал. Он стоял, опираясь на костыль, и смотрел на поле боя, отдавая приказы, корректируя оборону.

— Лучники, правая башня! — кричал он, и голос его перекрывал шум. — Бардо, таран готовят, встретим смолой!

Я подносила ему воду, когда он начинал кашлять, поправляла повязку, когда на боку выступала кровь. Он не благодарил — только сжимал мою руку на секунду, и этого было достаточно.

— Ты бы спустилась, — сказал он однажды, когда очередная стрела пролетела в опасной близости.

— А ты?

Он усмехнулся — криво, но знакомо.

— Я здесь нужен.

— И я здесь нужна.

Он не стал спорить. Только взглянул долгим, тяжёлым взглядом и снова повернулся к полю боя.

Между нами росло что-то, чему не было названия.

Не слова — взгляды. Когда я поднималась на стену с очередной партией стрел, он смотрел на меня так, что я забывала дышать. Когда он отдавал приказы, я ловила каждое его слово, каждый жест. Когда кто-то из врагов целился в него, я невольно делала шаг вперёд, будто могла заслонить его собой.

Случайные касания стали привычкой. Он поправлял упавшую прядь у моего лица, я — сползшую повязку. Он передавал мне кружку с водой, я ему — хлеб. И в каждом прикосновении было больше, чем в долгих речах.

Льюис, видевший это, только усмехался и качал головой.

— Вы двое, — сказал он однажды, когда мы остались втроём на стене. — Смотрите, чтобы враги не заметили, а то подумают, что у вас тут любовь, а не война.

— Льюис, — предостерегающе сказал герцог.

— Молчу, молчу. — Он поднял руки. — Только скажу: если выживем, жду приглашения на свадьбу. Настоящую.

Я покраснела, а герцог, к моему удивлению, не ответил. Только посмотрел на меня долгим взглядом, в котором было столько всего, что я отвела глаза.

На второй день осады враг пошёл на приступ.

Башни подкатили к стенам, и солдаты Штауфена хлынули наверх, как муравьи. Наши защитники отбивались отчаянно — смола, камни, стрелы, мечи. Я подносила стрелы, не глядя на лица умирающих, не слушая криков. Работа. Только работа.

— Эмили! — крикнул герцог, и я обернулась.

Он стоял у самого края стены, раздавая приказы, и на мгновение наши взгляды встретились. В его глазах была тревога — не за замок, не за войско, а за меня. Я кивнула, показывая, что жива, что держусь, и он кивнул в ответ.

В этот миг над стеной взметнулась вражеская стрела. Я не видела, куда она летит — только бросилась вперёд, заслоняя собой герцога.

— Стой! — Он схватил меня за плечо и рванул на себя, в сторону. Стрела вонзилась в камень там, где я только что стояла.

Мы замерли, глядя друг на друга. Его руки всё ещё держали меня, мои — вцепились в его камзол.

— Ты с ума сошла? — прошептал он. Голос его дрожал.

— А ты? — выдохнула я.

Он прижал меня к себе,