Взрывная истинная для декана. Академия Лоренхейта - Алена Шашкова

— Не расстраивайся. Чтобы верно и быстро сделать его, нужно повторять его по сотне раз на день. Военные лекари — асы, — вздыхает он. — А на меня это плетение давно не действует.

Я даже вздрагиваю от тона, которым это говорит Вальгерд. Это не обреченность и не досада, это равнодушие, как будто он настолько привык, что боль стала для него обыденной.

Аккуратно снимаю присохшие бинты и убираю их.

— У вас нет обеззараживающей настойки?

— Только это, — он кивает на графин.

— Может, мне сходить к магистру Курт? — с сомнением рассматриваю жидкость.

— Не надо, — жестко произносит он и поднимает голову, словно готовясь ловить меня, если я ослушаюсь. — Этого будет достаточно, а завтра я уже буду в норме.

В его карих глазах отражается огонь камина, создавая ощущение, что пламя горит в душе Вальгерда. Это зачаровывает, хочется приблизиться к нему, согреться в этом жаре этого огня.

— Ладно, — мотаю головой, чтобы сбросить это наваждение. — Я попробую… так.

Другой конец полотенца смачиваю жидкостью из графина и промываю им раны. Вальгерд снова откидывается на спинку кресла, но в этот раз не закрывает глаза. Он неотрывно смотрит на меня.

По его пристальным взглядом становится сложнее что-то делать. Чувствую, как щеки краснеют, но стараюсь уверенно продолжать перевязку, но теперь уж точно не решаюсь посмотреть на Вальгерда.

Кожа истерзанных рук под моими пальцами горячая, почти обжигающая, а каждое прикосновение заставляет сердце стучать все громче. Наверное, Вальгерд его даже слышит. Невольно в памяти всплывает ночь в домике на болотах, и это заставляет смутиться еще больше.

Снова ночь. Снова свет от камина. Только теперь не он лечит мою ногу, а я его ладони.

Шрамы… их так много. И я чувствую каждый из них. Они переплетаются между собой, образуя сеть и узоры. Но что стоит за этими отметинами боли? Связаны ли они с теми шрамами, что я видела на его спине? Что за история, которую он скрывает своими перчатками? И от кого? От себя или от других?

Я заканчиваю перевязывать одну руку и берусь за другую, повторяя все те же действия и стараясь не думать о том, что Вальгерд следит за каждым моим движением.

Внезапно он прерывает молчание.

— Однажды жил маленький мальчик. Он был большим мечтателем, верил в добро, чудеса и видел свет во всех, даже самых вредных людях. Только вот отец его ждал от него совсем другого.

Глава 70

Я замираю, боясь даже дышать от осознания того, что Вальгерд решил поделиться со мной…своим прошлым, своей болью. Он на мгновение замолкает, а я вздрагиваю от этого молчания, как будто могла чем-то помешать Вальгерду.

Стараюсь расслабиться и вернуться к ранам, и, кажется, он это замечает.

— Зря я, наверное, начал об этом, но… я расскажу. Чтобы ты знала, с кем имеешь дело.

Он говорит, не сводя с меня глаз. Он рассказывает именно мне. И это заставляет сердце стучать сильнее и быстрее.

— Мальчик долго с помощью магии лечил коленки детям прислуги, помогал животным, мог даже оживить на время слепленные фигурки, — рассказывает Вальгерд. — Его магия свободно лилась через его ладони. Только вот все эти навыки были бесполезны для боевого факультета, на который плану отца он обязательно должен был пойти.

Недолгое время молчания наполняет треск огня и шум ветра за окном.

Начало истории звучит как начало какой-то сказки для детей, однако ее продолжение оказывается ожившим кошмаром.

Отец начинает усиленно заниматься с мальчиком “полезной” магией. Он учит атаковать, ломать, бить… И сила мальчика отказывается это делать. Тогда отец усиливает тренировки, увеличивает время занятий, запрещает сыну лечить и создавать, а за неповиновение жестоко наказывает плетью.

И тогда магия совсем покидает мальчика. У него не появляется “полезной”, а природная перестает откликаться.

Впрочем, отец видит в этом только хорошее: теперь ничто не мешает развиться новой силе. Он верит в то, что просто нужно приложить больше усилий и найти лучший способ. То есть чаще стегать плеткой, потому как отец стал замечать, что именно в моменты, когда мальчик доведен до отчаяния, когда от боли он не может даже плакать, в нем прорывается темная, семейная магия.

— Ему было все равно, что мальчик медленно умирал в душе, — хрипло произносит Вальгерд. — Эти “занятия” выжигали в нем все, что было человеческое, порождая только желание мстить и делать больно в ответ.

Мальчик взрослеет, а темноты в его душе становится все больше. И меньше света.

В какой-то момент отец вспоминает, что магия мальчика была сосредоточена в ладонях, и тогда начинается самое страшное. Стремясь высвободить силу, отец режет, жжет, колет, — делает все, чтобы через боль и ненависть заставить своего сына, наконец, стать “сильным магом”.

— Однажды предел был достигнут. В сердце мальчика не осталось никаких чувств и эмоций. Даже боль для него стала обычным состоянием, которое надо просто перетерпеть, — с какой-то особой горечью произносит Вальгерд. — В тот день пострадали те, кто помогал отцу мальчика проводить “тренировки”, а особняк пришлось восстанавливать практически с нуля.

— Ярхаш… — выдыхаю я и прикусываю губу.

Это до какого же состояния нужно было довести подростка, чтобы он сотворил такое.

— Отец испугался, — усмехается он. — Начал понимать, какого монстра он создал, но было уже поздно. Все, что он смог сделать — это запереть в академии парня еще слишком маленького для полноценного обучения.

Вальгерд перестает рассказывать о “мальчике” в третьем лице. Видимо, он уже давно не чувствует себя тем ребенком, сила которого была созидательной. Зато прекрасно осознает, каков он сейчас.

Или думает, что осознает, потому что каким бы он ни пытался казаться монстром, я ни разу не видела, чтобы он делал по-настоящему беспричинно жестокие вещи.

— Даже в академии со мной не могли совладать. Я был ходячим кошмаром и студентов, и преподавателей, — усмехается Вальгерд, в этот раз отводя взгляд на камин. — Единицы могли найти общий язык со мной, и я даже не понимаю, по какой причине.

— И вы с ними до сих пор хорошо общаетесь, я ведь права? — пытаюсь смягчить тяжесть, которая будто колючей коркой осела в комнате после рассказа. — Это же можно считать даром.

— Может, ты и права, — голос становится ниже и тише.