Змея. Часть 1 - Лана Ланитова

– Вот, барин, – степенно говорил Гордей, вынимая из корзины шуршащие свёртки. – Всё, как вы просили. Тут сыр французский, ветчина Пармская, сервелат, сладости разные. Конфеты, пирожные. Всё, как вы велели. И три бутылки шампанского.

– Молодец. Сдачу оставь себе.

– Благодарствую, Михаил Алексеевич. Но там много.

– Оставь, говорю, за работу. И за молчание. Ты меня понял?

– Ещё с утра понял.

– И скажи своей Клавдии, чтобы к утру пирогов или булок ещё напекла. Только не на нашей кухне.

– Всенепременно. Дома напечёт, а я принесу их рано утром.

– Принесешь и поставишь на заднем крыльце. Сам в дом не входи без моего разрешения. И Клавдию не пускай. И вообще, чтобы по двору никто более не шастал.

– Но я там девок пригласил ещё белье гладить и постирать кое-что.

– Отмени все распоряжения. Чтобы пока и нос никто сюда не совал. Понял?

– Я, барин, с детства понятливый.

– Вот и хорошо. Исполнишь всё как надо, я ещё тебе денег дам.

– Благодарствую…

– Опусти все закуски и шампанское пока в погреб. Я сам потом достану.

* * *

Гладышев слонялся по пустому дому и думал о том, что в эти часы делает его ненаглядная Барбара.

«Только бы она не передумала. Только бы не обманула меня. Я от любви этой сделался совсем бестолковым. Ослеп, словно крот. И не вижу вокруг ничего. И в то же время весь мир – и сад, и лес, и луг, и река, и озёра, и Сиворицы – всё это наполнилось каким-то особым светом. Кажется, что из скучного, сырого, безрадостного и серого мира холодного Петербурга я окунулся в эдакий звенящий мир импрессионизма, что ли? Только там всё состоит из бликов, света, валёров… Да, мы будем с ней жить во Франции и гулять по Булонскому лесу. И я найму художника, чтобы он изобразил её в трепете листвы. И чтобы было много солнца. Господи, как же хорошо-то. И причина тому одна – моя любовь…»

От нечего делать, он поднялся на второй этаж, в спальню родителей. Здесь тоже были отмыты полы и вытерта пыль. Но белье не было застелено – старые полосатые матрасы оставались накрытыми большими простынями. Он рассеянно посмотрел на собственное отражение в старом седом трюмо.

«Она сказала, что я красив. Может, так оно и есть? – он поднял подбородок и состроил перед зеркалом смешную гримасу. – Надо будет докупить ещё пару рубашек и летний костюм от Пуаре…»

Потом он открыл шкаф. На полках лежали старые вещи. Видимо, родителям они не нужны, подумал он. Раз они всё это бросили. Он увидел несколько старомодных материнских блузок, стопку расшитых полотенец. И тут, среди кучи старых вещей, вдруг мелькнул край картонной коробки. Он потянул его. В руки свалилась увесистая упаковка. Он поднес её к окну. Судя по надписи и картинкам, это было что-то дамское. Похоже, какое-то бельё. Совершенно новое, нераспечатанное белье. Но, что это? И отчего мама не забрала его с собой? Может, ей кто-нибудь подарил его из подруг, а ей оно не понравилось? Бог его знает, отчего оно оказалось здесь? Может, она просто его забыла или оставила на случай приезда?

Как бы то ни было, но он распечатал коробку и ахнул от восхищения. Это был тонкий кружевной пеньюар – прозрачный и невероятно роскошный.

«А если я украду его у мамы и подарю Барбаре? Может, он маме вовсе и не нужен, ведь она сейчас с отцом за границей. Похоже, что это точно размер Барбары. Он ей очень будет к лицу. Светлый шёлк и кружева на её смуглом теле…»

Он закрыл глаза и представил себе, как тёмные соски его колдуньи будут просвечивать сквозь паутинку тонкого ажура, и как сквозь прозрачную ткань будет виден её пушистый тёмный лобок.

Она жуткая модница, рассуждал он. Но это бельё очень красивое и дорогое. Я полагаю, что оно придётся ей по вкусу. Почему нет? Бельё марки Chantelle (Шантель) считается очень дорогим.

Он захватил шуршащий свёрток и отнёс его вниз, в ту спальню, где они провели прошедшую ночь.

Вечер прошёл в томительном ожидании предстоящего утра. Ночью он спал плохо. При мыслях об её обнаженном теле, его фантазия разыгралась так, что он сел на кровати и стал смотреть на месяц за окном, прислушиваясь к трелям соловья. Соловей пел не под окнами, а где-то очень далеко. Но он отчетливо слышал его. И по щекам струились слёзы.

Как только первые лучи солнца позолотили край портьеры, он вскочил на ноги и побежал принимать ванну. Потом он побрился, причесался и, опрыскав себя любимым одеколоном, надел летнюю пару и светлую сорочку.

Есть совсем не хотелось. Он едва заставил себя выпить чашку кофе и закусить ее печеньем.

«Ничего, – думал он. – Если всё получится, то мы с ней вместе позавтракаем».

А потом было долгое и мучительное ожидание, доводящее его до полуобморочного состояния и сильной боли в висках. Он не просто ждал, он маялся, не находя себе места от тревоги и тоски. И вот, когда он уже почти отчаялся, смотря на пустынный двор и край дороги, то увидел знакомый глазу силуэт. Она шла по направлению к его дому быстрой походкой, поминутно оглядываясь по сторонам. В её руках покоился небольшой саквояж.

Он выскочил на крыльцо и с радостной улыбкой, презрев все условности, бросился к ней навстречу. Пусть все видят, думал он. Чёрт с ними. Нет ничего важнее сейчас, чем она. Он приблизился к ней и, обняв, прижал к себе так сильно, что она чуть не задохнулась в его горячих руках.

– Ты? Это всё-таки ты?

– Я, Мишенька, а кто же? – смеялась она.

– Ты всё-таки пришла… Господи, – он целовал её в лоб, глаза, губы.

– Миша, Миша, ты сошёл с ума. Нас могут увидеть.

– Я всех отослал по домам. Здесь никого нет. А даже, если и увидят, то мне плевать. Я люблю тебя безумно.

Они поднялись по ступеням террасы и скрылись за дверями дома.

– Проходи, милая. А сейчас запру все двери и замки. Нас никто теперь не потревожит. Слышишь?

– Слышу, Миша, – отвечала она, глядя на него бессмысленным и радостным взглядом, снимая на ходу тёмно-зеленую шляпку, которая по тону подходила к ее дорожному платью.

– Представляешь, я всё утро сидел и ждал тебя. Сидел и ждал, глядя вот в это, чёртово окно. Я думал, а вдруг ты не приедешь. А вдруг что-то не получится.

– Нет, Миша, – улыбалась она. – У нас всё получилось. Я вчера объявила Борисовым, что мне с