Город с запахом шоколада - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

— Мари, — он взял ее за плечи, заглянул во встревоженные мокрые глаза. Отер непролитые еще слезы большим пальцем неловко. И они все же выкатились на щеки — две большие и прозрачные. — Я не знаю, что будет там… И что такое нитроглицерин, и что с ним делать. Не знаю.

— Вот и не ходи, — всхлипнула Маша. — Как я буду без тебя.

— Ты же понимаешь, что я не могу не пойти.

— Понимаю… — кивнула она, — и от этого еще хуже. А… если ты не вернешься больше?

— Я знаю, что «Грифонъ» остается тебе. Что ты справишься. Что есть те, кто поддержит. Ты не будешь одна, даже если я не справлюсь. Такие девушки, как ты, Мари… рождаются раз в сотню лет. Ты не будешь одна.

— Не говори чепухи! — воскликнула Мари, ударяя его по плечу легонько. — Ты обещал быть рядом, не кто-то другой! Забыл разве?..

Варт тихо засмеялся. Вот же трясогузка… Покачал головой.

— Иди сюда. Мне надо что-то тебе сказать.

Взял за руку и, хромая, повел к стене, где она клеила их вчерашнюю чепуху. Взял уголек и накарябал на проклятой кириллице, прикрывая рукой:

R ТЕБR ЛЮБЛЮ, МАША.

— Вот.

Мари сначала нахмурилась, а потом только издала неопределенный звук, зажала ладошками рот, хихикнула. Застыла, не отрывая взора от его кривой писульки. Только биение сердца. Кажется, он слышал.

А потом сглотнула слезы, отерла кулаками, снова стирая тональный крем и обнажая синяк. И посмотрела на него.

— Я обещала тебе кое-что… если ты научишься читать кириллицу…

И встала на цыпочки, потянулась губами. Варт отстранился, накрыл их ладонью, мягко улыбнулся.

— Но я полагаю, что заслужил немного больше. Я научился не только читать, но еще и писать.

И прижал к себе за ту самую запретную талию, со всей этой ее юбкой из не то бархата, не то шелка, и тонкой блузой в кружева, выскакивающими из коротких волос шпильками, дрожащую, упрямую, горячую и тающую в его объятиях, и поцеловал крепко-крепко, сладко, томительно, страстно, как в первый и последний раз.

Потому что это первый раз, а впереди бой, и он может оказаться последним. Варт — воин. А трясогузка… а трясогузка — колдунья, потому что оторваться от нее он не может, только прижимать крепче и крепче, будто не осталось между ними больше ничего. Ни времени, ни отличий, ни…

— Ээ… они ведь вроде брат и сестра, херр Краузе? — прозвучал где-то за горизонтом голос Адлера.

— Липовые, комиссар. Поверьте, меня обманули тоже. Безжалостно, как нож в сердце… Хотел бы я их ненавидеть, но как-то не получается… Я… пойду с вами, комиссар. Кажется, я знаю, где все случится.

Намеренно или нет, он повторил последнюю фразу по-русски.

И они с Мари одновременно резко оборвали поцелуй, не отпуская, впрочем, друг друга из объятий. Хотя комиссар Адлер был поражен не меньше.

— Где?..

— Фрау Фрунзе?..

Фрау Фрунзе дышала с трудом, по-прежнему обмахиваясь газетой.

— Линни… была против расширения верфи… Постройки военных судов… — приходилось тихо переводить Маше, так и прижимавшейся к нему с доверием. — Она добрая девочка, она надеялась, что с расфортификацией в Штеттине будут мир и наука, и искусство… Как в Париже… А тут этот имперский комиссар приехал утвердить новый план от кайзера на верфь… Моя девочка, во что же ты вляпалась… Говорила ей, дружба с ребятами в «Черном якоре» ни к чему хорошему не приведет, так ведь непослушная!..

Фрау расплакалась и засморкалась в платок. Краузе пояснил:

— Подписание приказа о новом финансировании назначено на сегодня.

Адлер накрыл глаза ладонью и тихо выругался.

— Вы хотите сказать, херр Краузе?..

— Нам осталось взорвать еще несколько объектов у форта Леопольда. Так что в подземелья легко проскользнуть под видом рабочих, да и взрыв никого не удивит. Даже можно списать на просчет инженеров…

— Папа… папа взял лопату утром, — тихо сказал Михась, жмущийся в углу у входа.

Адлер выругался громче и заходил по комнате, хватаясь за голову. Резко обернулся к Фрицу.

— Значит, замок?

— Замок.

— Замок⁈ — вскричал Варт.

Его родовое гнездо! Они хотят уничтожить его дом? Пусть даже не надеются! Там… там будет опера однажды.

— У них ничего не выйдет, — он деликатно отстранился от Мари и, даже не хромая, по-военному, дошел до вешалки с плащом. Одним махом запахнул, застегнул брошь, подхватил дагу за пояс.

Комиссар с подозрением покосился на Варта:

— Так уверен, Ветров? Или как тебя величать, инспектор? Али жену под видом сестры притащил?

— Али жену, — усмехнулся Варт, и все вдруг встало на места. — Так что и зови Ветровым, комиссар. Дашь попрощаться? С женой.

Обернулся к Мари, совершенно не понимающей, что происходит. Снова взял за плечи. Встряхнул.

— Возьмите Михася к себе. О фрау тоже позаботься. Ты ведь сможешь?

— Смогу, а что…

— Веди торговлю, как обычно, будь собой, но как только стемнеет, заприте дверь и не пускайте никого. Поняла?

— Поняла, но…

— Без «но». Просто дождись меня, хорошо? — он поцеловал ее в лоб. — Бунтовщики собираются разрушить мой замок.

— Твой замок?..

— Я должен его защитить. А потом вернусь и женюсь на тебе, трясогузка.

* * *

Маша.

На захлопнувшуюся дверь Маша смотрела, до сих пор ничего не понимая. Как вышло, что ее в течение десяти минут впервые в жизни поцеловали, сделали предложение — даже не спрашивая ответа — поставили в известность, что идут защищать родовой замок, а соседи у нее бунтовщики, а их малолетний сын… Ох, где же он, бедняжка?..

— Михась! — позвала Маша и подбежала к мальчику, так и оставшемуся стоять в углу.

Мальчик держался очень мужественно, старался не плакать, только кулаки сжимал, да глазами блестел, да губы закусывал.

— Михась… — она присела рядышком и его обняла. Тот обнял ее за шею и разрыдался громко.

— Почему… за что они так!

— Ну, мама хорошего хотела, наверное… Не понимала…

Гладила его по голове, а тот и захлебывался в слезах и соплях на ее плече.

— Она говорила, что надо денег больше… И что никто не слушает рабочих… И когда они… принесли эти…