Между преданностью и предательством - Шейн Роуз

будто мы партнеры, – я кивнула на браслет на его запястье. – Я дала тебе его, потому что мы начали работать как команда. Брачный контракт был обязательством, как мне казалось. А команда – это взаимность. Это партнерство, это брак. Я твой равный партнер, а не девица в беде, и…

– Нет. Ты не мой равный партнер, Эверли! – он резко перебил меня, его рука взметнулась в воздух. – Разве ты не понимаешь? Ты выше меня. Я даже боюсь прикоснуться к тебе сейчас. Ты прошла через ад и осталась чиста. А я… Я знаю, как работает пресса. Они исказили историю о моем запястье, говорили, что я больше никогда не буду играть. Это дерьмо ело меня месяцами. Но это ничто по сравнению с тем, через что прошла ты.

Я молчала.

– Карл знал, что наш брак вытащит это на свет. Он поставил нас в эту ситуацию, чтобы я все изменил. Так что ты должна позволить мне попытаться.

Я покачала головой. Он всегда пробивался через препятствия, сметал их на пути, искренне веря, что сможет добиться своего.

Но откуда нам знать, что все получится? И важно ли это? В конце концов, я должна хотеть этого. Мы должны хотеть ребенка.

Кровь пульсировала, мысли путались.

– Я не знаю, что делать. Даже не понимаю, как это возможно.

Моя жизнь рассыпалась, как песок, который просачивается сквозь пальцы, и я не могла удержать ни одной ее части.

– Потому что твой отец все подстроил.

– Ты действительно хочешь ребенка сейчас? Тебе кажется, что это правильный путь? – Я искала ответ в его глазах, но он отвел взгляд, а затем встретился со мной снова – с решимостью.

– У нас был бы прекрасный ребенок, Эверли. – Он потянул за прядь моих волос, и я почувствовала это всем телом. Меня все еще тянуло к нему, даже если разум кричал, что не стоит поддаваться. – У нас было бы столько всего хорошего, даже если бы без раздумий согласились на это.

– Что хорошего? Ребенок, рожденный родителями, которые сделали его ради студии?

Он сузил глаза, будто хотел сказать больше.

– Просто пойдем к врачу. Посмотрим, – в голосе звучала уверенность. Он притянул меня ближе, но я отступила.

Мы будем родителями? Смогу ли я вообще забеременеть? Что, если у меня генетические проблемы или… о, черт. Я выпалила:

– У меня даже нет страховки.

Он замер, его рука застыла в волосах, а бровь вопросительно поднялась.

– Что? У всех сотрудников, оформленных официально, есть медицинская страховка.

– Я отказалась, потому что снимала квартиру. Не хотела лишних расходов. Плюс я уже получила преференции со стороны, а ты был так зол, что я вообще пришла на работу, не имея нужной квалификации. Получать страховку казалось…

Он выдохнул, провел рукой по лицу.

– Я улажу.

– Я не хочу…

– Ты не хочешь ничего, Эверли. Ты не хочешь, чтобы моя машина стояла в гараже, или чтобы я подвозил тебя на работу, или лишней одежды, или чего-либо еще. – Он отвернулся от меня и зашагал по офису. – Ты предпочитаешь зарабатывать каждую чертову вещь в этом мире, но мир так не работает. Он несправедлив и непонятен, и нет точных измерений, которые склоняют чашу весов в сторону правильного или неправильного, понятно? – Он развернул меня, чтобы держать мое лицо в своих руках, и я поняла, что он сейчас говорит не только о страховке. – Мы просто должны попробовать.

– Но что, если…

– Не думай. Давай просто сделаем. Ты хочешь йога-студию своей матери и детей когда-нибудь?

– Конечно. Но я не могу…

– Тогда идем к врачу. Остальное решим потом.

Я сжала кулак и пробормотала:

– Один визит.

Затем прошла мимо него к выходу.

– Надень кольцо обратно, а?

– Нет. Ты должен заслужить, чтобы я снова его надела.

29. Деклан

МНЕ КАЗАЛОСЬ, что она наказывала меня молчанием. Клянусь, это было самое эффективное оружие, известное человечеству. Ее упорное безмолвие и отсутствие каких-либо украшений – ни кольца, ни браслета – сводили меня с ума.

Она не приходила ни на ужин, ни на завтрак. Этот корабль для нас тоже уплыл. Каждое утро она резко распахивала дверь, уходя на работу, а потом так громко хлопала ею, что стены дрожали. Я каждый раз считал эти удары, словно это было наказание, которое мне предстояло еще пережить.

Хуже всего было ее игнорирование. Ни приветствия, ни сухого «доброе утро», ни даже случайного взгляда.

Я однажды принял решение за нас обоих – и теперь она наказывала меня неделями безмолвия. Я сообщил ей время визита к врачу, надеясь, что она будет готова, когда я подъеду к гостевому дому на одном из своих редко используемых электрокаров. Мне не хотелось, чтобы кто-то следил за нами в этот день.

К счастью, она вышла вовремя, и мы поехали в полной тишине. В таком же молчании вошли в клинику и сели в кабинете врача.

Тишина.

В приемной больше никого не было, а медсестры вежливо перестроили расписание специально для нас. Конфиденциальность была на высшем уровне: частный прием без посторонних глаз.

Врач попросил у меня автограф перед тем, как вручить Эверли два бланка для заполнения. Я с раздражением взял страховую форму и начал заполнять ее с таким усердием, словно пытался прожечь бумагу взглядом. Злился на то, что не позаботился об оформлении для нее страховки в день свадьбы.

Я о многом не думал, но сейчас, черт возьми, точно думал, что многого не знал о ней.

Я не знал, что ее второе имя – Роуз.

Я не знал ее номера соцстрахования.

Я все еще был вынужден вписывать ее девичью фамилию.

– Ты так и не взяла мою фамилию. И, судя по этим формам, я не знаю половины вещей о собственной жене, – пробормотал я.

– Так даже лучше, – отозвалась она наконец, будто хотела успокоить, но только разозлила еще сильнее.

– Почему это лучше? – раздражение нарастало. Чем больше я думал об этом, тем больше понимал, что это не так, если она собирается стать матерью моего ребенка. Мне нужно было знать о ней все сейчас. Разве она этого не понимала?

Я хотел этого ребенка. С ней. Чем скорее, тем лучше. Да, возможно, это было иррациональное желание, но она должна была понять, что это правильно, что все будет хорошо. Это была не просто идея ради империи или студии. И когда я смотрел на нее и представлял ее беременной, с легкой улыбкой на лице, гладящей живот, чувствующей толчки нашего