Год моего рабства - Лика Семенова

Я, наконец, будто очнулась. С трудом опустила на край узкой дорожки контейнер, чувствуя, как в натруженных мышцах разливается новая мучительная ломота. Снова оглянулась и припустила в темноту, не разбирая дороги, думая лишь о том, чтобы не упасть. Впрочем, дорога была только одна — по пологому каменному пандусу вдоль сетчатого забора, отделявшего полосу соседнего шлюза. Остановилась перевести дыхание, наконец, бегло осмотрелась. Внизу царила кромешная темнота, выше, в отдалении, все еще светился шлюз, а над головой все взрывалось огнями. Мелькали корветы, открывались и закрывались порты, будто подмигивали глаза уродливого великана.

Я тут же пожалела о том, что смотрела на огни. Теперь здесь, внизу, все казалось непроглядной тьмой. Теперь я думала лишь о том, что надо уйти как можно дальше от Кольер, забиться в такую щель, в которой меня не найдут. А потом добраться до дома. Но я совсем не знала предел Каменного города. Район с дурной репутацией из-за Кольер и обилия борделей. Честным имперцам тут и делать нечего. А если и есть чего, то предпочитают пользоваться лабиринтами торговых галерей. Чтобы никто не знал.

Наконец, каменный пандус закончился, позади осталась сигнальная дорожка. Теперь под ногами пружинила сухая почва. Огни города далеко наверху отбрасывали сюда едва уловимые отсветы. Я побежала направо, потому что там было чернее всего. В голове билась лишь одна мысль — бежать, как можно быстрее. Но я уже выбивалась из сил. Страх измотал меня, мучительно хотела пить. Сердце колотилось в пугающем ритме, а ноги двигались недостаточно быстро. Сколько времени прошло?

Я порылась в кармане, вытащила навигатор в надежде свериться с таймером. За пределами Кольер нужда в приборе отпадала, но его все еще можно было использовать хотя бы как тусклый фонарик. Скупого рассеянного света должно хватить, чтобы хоть немного разобрать дорогу. Но навигатор не отзывался — лежал на ладони мертвой черной пластиной. Сдох… Даже удивительно, что сейчас, а не раньше. Если бы это случилось в тайных ходах… я бы пропала.

Я инстинктивно вернула прибор в карман и продолжила путь, ежесекундно прислушиваясь. Я смертельно боялась сигнала тревоги. Вздрагивала от каждого шороха, но в то же время думала о том, посмеют ли? Кольеры не открывают своих тайн. Едва ли рискнут придать мой побег огласке. Мне хотелось так думать, но это были лишь предположения. Я ничего не знала наверняка. Не знала, насколько далеко они могут зайти.

Я шла так быстро и так долго, как могла. Мне повезло в том, что стояла глубокая ночь. Крупные налитые луны хорошо просматривались. И здесь, на земле, в этот час совсем не было прохожих. Запоздавшие пешеходы наверняка предпочитали подвесные мостки, поближе к свету. Я же старалась держаться подальше от магистралей и подсвеченных домов, жалась в темноту, к земле. Но скоро наступит утро, и все увидят мое рабское платье. И что тогда? Как же я пожалела, что оставила проклятую мантию в галерее у ангара… Но уже ничего не вернуть.

От усталости тряслись руки. Я часто сбивчиво дышала, чувствуя необходимость в отдыхе. Сейчас я больше всего хотела просто сесть и почувствовать опору. Нужно все обдумать и решить, как быть дальше. Как добраться до дома? Но понимала, что не должна оставаться на земле — так меня слишком просто найти. Я выбрала в поле зрения самое темное здание старого образца. Похожее на высоченный врытый столб, обвитый паутиной старых металлических лестниц и балконов. Такие давным-давно перестали строить, но они все еще оставались жилыми и уродовали городские виды. Самые большие кварталы еще сохранились у Котлована.

Я осторожно поднималась по скрипучей лестнице, стараясь издавать как можно меньше шума. На самый верх забираться нельзя — меня будет слишком хорошо видно с воздуха. Самым разумным было остаться на срединных этажах в укрытии глубоких дверных ниш. Паутина лестниц служила дополнительным прикрытием. Я забилась в самый угол, села на пол, вытянула гудящие ноги и с наслаждением прислонилась спиной к дверной створе.

Но только сейчас я поняла, насколько устала и замерзла. Я была разбита. Казалось, между моментом, когда я вошла в проклятую сепару лигура и вот этим самым мигом прошла целая жизнь. Много-много времени, пропасть. Не укладывалось в голове, что весь этот кошмар могли вместить всего лишь несколько часов. Я чувствовала себя в невесомости. Недоставало сил даже пошевелить рукой. В горле пересохло, пустой желудок отдавался резью. Я прикрыла глаза, стараясь выровнять дыхание. Представляла, что открывается дверь, дверь в мой дом, и я вхожу. В тепло, в знакомый запах. Вижу маму, Ирбиса. Как обнимаю их обоих. Как пью в кухне чай с любимыми пирожными. И рот наполнился слюной от одного воспоминания о восхитительном розовом креме. Пирожные тоже были в прошлой жизни. Давно-давно.

Глаза защипало. Я с силой обхватила себя руками и согнулась пополам, задушенная беззвучным рыданием. В последний раз я лишь смотрела на них, задыхалась от аппетитного запаха… но не притронулась. В Кольерах знали обо мне все.

Я зарыдала так, что сама испугалась этого раскатистого рычания, которое разнеслось по длинному пустому коридору. Но ничего не могла поделать — это горе оказалось сильнее меня. Осознание было безжалостным, как заряд в самое сердце. Но я будто, наконец, открыла глаза.

Мне нельзя домой.

Я коченела от этой мысли. Не понимала, почему она пришла только сейчас, теперь? Дома станут искать в первую очередь. А больше мне некуда идти. Нет никого, кому бы я могла настолько довериться. Я замерла, зажимая рот ледяными ладонями. Казалось, что я сейчас умру. Но как же хотелось жить!

В голове, вдруг, что-то оглушительно лопнуло, я словно провалилась в пропасть, ударилась затылком. А к горлу прижалось ледяное острие.

Глава 62

Элар покачал головой и прикрыл глаза. Этот жест не давал ни единой зацепки. Просчитанный, осознанный, ровный.

— Не могу.

Гадкое ощущение тупика.

Грейн сглотнул и потянулся за сигаретой, чтобы занять руки. Запустил в легкие порцию дыма и пристально посмотрел на Элара:

— Но ведь знаешь… Ты все знаешь.

Они сами не заметили, как перешли на «ты». За неприятной беседой никто даже не обратил внимания на эту естественную перемену. Казалось, так было всегда.

Элар облизал пересохшие губы:

— В этом и заключается моя работа: все знать и хранить эти тайны. Кольеры ничто без тайн. Без чужих грязных тайн…

Грейн шумно выдохнул:

— Посодействуй. Дай мне