Железная леди для Священной империи - Dimash Suleimen

Гертруда, жена деда, на секунду замешкалась, но тут же ответила с натянутой улыбкой: — Я видела их тринадцатого числа. Они выглядели совсем бедно, в старых лохмотьях. Понятно же, что они все силы бросили на заработки и не нашли времени даже на простую работу по дому. Не стоит их отвлекать, они и так загружены. Мы же одна семья, к чему лишние формальности?

Ламберт нахмурился, вспоминая, что и в самом деле не видел на сыне обновок, и замолчал. Гертруда же почувствовала укол раздражения: даже после того, как она добилась их выделения из общего хозяйства, старик продолжал ими интересоваться. «Когда же я наконец вздохну спокойно?» — подумала она с досадой.

Глава 31: Нежданный удел

На следующее утро, когда рассветные сумерки еще цеплялись за края ставней, Марта бережно уложила праздничное платье и косынку в дубовый сундук, пересыпав ткань сухой лавандой. На плечи легла привычная тяжесть грубой рабочей одежды, пахнущей пылью и полынью.

Ганс Старший, наблюдавший за ней из дверного проема, нахмурился: — Спрятала? А ведь к лицу было. Носи, Марта, не порти глаза в потемках. Она лишь улыбнулась уголком губ — улыбкой, в которой за долгие годы нужды проступила неистребимая стальная воля: — Тонкая ткань, Ганс, не чета нашему быту. Приберегу для дня, который будет стоить этого шелка.

Ильза, подражая матери, с неохотой отставила в сторону новые кожаные башмаки. В доме, где до блеска вычищенные плиты отражали скудный свет, они смотрелись уместно, но для работы на склоне, под безжалостным солнцем и среди острых камней, были слишком нежны. Старые, разношенные башмаки вновь приняли ее ноги — надежно, привычно, без претензий.

Пока женщины уходили на склон, Ганс Старший направился в город. Ему нужен был мастер — не просто землекоп, а человек, знающий толк в камне и сырой земле, способный выстроить погреб, в котором не сгниет урожай и не отсыреет зерно.

На узкой, притиснутой к скалам тропинке Марта столкнулась с женой Ганса Среднего. Они обменялись сухими кивками — в этом молчании читалась целая история невысказанных обид и застарелой вражды. Но в тот миг, когда их пути пересеклись, невестка деда Ламберта замерла. Её взгляд, цепкий и холодный, словно коршун, высматривающий добычу, впился в обновку Ильзы. Розовое сукно, дорогое, дышащее городским лоском, и тончайшая вышивка цветов на воротнике — работа столичных мастериц — жгли глаза.

«Девчонка совсем лишилась рассудка, — яд мгновенно разлился в мыслях. — Мать иголку в руках держит через раз, а отец спускает на эти тряпки последние крохи».

Она прекрасно знала цену подобной роскоши. «Разорятся, — злорадно подумала она, чувствуя, как внутри ворочается зависть, тяжелая и липкая. — Глядишь, еще и нам придется их подкармливать, когда их надел окончательно оскудеет».

Она резко обернулась к дочери, вцепившись пальцами в плечо девочки: — Слушай сюда, — голос ее превратился в шипение, от которого похолодело под ложечкой. — Про платье Ильзы — ни слова. Ни в доме, ни на завалинке. Поняла? — А чего мне про него говорить? — растерялась девочка. — Просто слушай, что велено! — отрезала мать. — Дед вчера расспрашивал. Сболтнешь про их наряды — решит, что у нас в роду разлад, а на меня подумает дурное. Молчи, если не хочешь прослыть неблагодарной.

В трактире у Северных ворот, где воздух был густ от запаха дешевого табака и перепрелой соломы, Ганс Старший нашел посредника. Его требования были просты, но решительны: погреб и колодец. Посредник, окинув Ганса опытным взглядом, кивнул на худощавого, сгорбленного старика, почти слившегося с неструганой лавкой.

— Мастер Трой, — представил его посредник. — Пятьдесят лет человеку, сорок из них он слышит, как бьется жила под землей. Половина колодцев в городе его рук дело.

Ганс с сомнением оглядел тощие, узловатые пальцы старика. В них не чувствовалось мощи, необходимой для того, чтобы ворочать валуны и пробивать пласты глины. Посредник, уловив недоверие, обиженно поджал губы: — Не знаю, кто вас послал, но раз уж пришли — доверяйте. А не верите, то ищите другого.

Ганс, знавший цену репутации в этих краях, вовремя прикусил язык. — Никто не посылал, сам приметил, — миролюбиво ответил он. — Раз ручаетесь — по рукам.

Условия оказались суровы: двое подмастерьев, плата серебром, стол с вином и мясом — не уступка, а закон. «Зазнался мастер, — пронеслось в голове Ганса, — оттого и без дела сидит». Но он лишь кивнул. Он не покупал работу — он покупал уверенность, что его семья не останется без воды в засуху. Десять солидов за результат — цена, которую он был готов заплатить.

Дело завершилось и Ганс зашел в трактир «Четыре моря». Управляющий, увидев его, просиял, словно нашел спрятанный клад: — А я уж думал, самому на ваш хутор ехать! Важные вести, Ганс. Молодой хозяин желает вас видеть. — Зачем? — опешил Ганс, чьи руки были привычны к плугу, а не к светским беседам. — Иди, узнаешь. Но учти, — управляющий похлопал его по плечу, — держись так, словно сам король у тебя в долгу.

В парадной зале, где сквозь витражи падал густой янтарный свет, его ждал Адальберт фон Заксен. Несмотря на юные черты лица, в глазах его читалась усталость человека, на плечи которого легла тяжесть родового имени.

После сдержанного приветствия Адальберт перешел к сути: — Ваша паста, господин Ганс, стал в городе притчей. Спрос растет, а ваши запасы скудны. Продайте мне рецепт.

Ганс замер. Рецепт был тем самым будущим, которое он берег для своих детей. — У меня есть имение в двух верстах от вашего села, — продолжал Адальберт, внимательно наблюдая за реакцией гостя. — Тридцать моргенов пашни, восемьдесят суходола, холмы под выпас. Одиннадцать семей, скот, пятьдесят строений. Двенадцать сотен солидов — его цена. Рецепт за имение.

Ганс молчал. Двенадцать сотен — сумма заоблачная, почти немыслимая. Но он был человеком чести и понимал: рецепт не стоит того. — Господин, — голос Ганса звучал ровно и твердо, — это слишком щедро. Рецепт не стоит поместья. Дайте мне десять моргенов заливных лугов, и я научу вас его готовить.

Адальберт прищурился. В глазах Ганса не было жадности — лишь достоинство человека, знающего цену своему труду. Он вспомнил, как этот человек учил соседей сажать чеснок, превращая нищету в достаток. «У того, кто печется о других, небо забирает заботы, даруя светлую судьбу», — подумал он. В мире, где владение землей измерялось десятилетиями, один хутор был пылью, но расположение человека, отмеченного удачей, стоило золота.

— Не беспокойтесь, господин