Железная леди для Священной империи - Dimash Suleimen

— Ты говоришь, это наш секрет? — спросил Адальберт, тыча вилкой в клешню, сжимающую её с яростью, достойной адских псов.

— Так точно, — отозвался Ганс, чей голос звучал глухо.

Ильза, завязав передник, вступила в игру. Она видела, как Адальберт наблюдает за ней, словно ювелир, оценивающий чистоту камня. Она была для него не ребенком, а инструментом, ловким и острым, как те инструменты, что она выложила на стол: ножницы, костяные иглы, скребки.

— Сначала кипяток, — отрывисто, почти по-мужски, скомандовала она.

Её руки, белые и тонкие, двигались с пугающей точностью. Она не просто варила — она вершила ритуал. Очистка, выдержка, разделка. Адальберт, обычно брезгливый, не отрывал глаз от того, как легко поддавались её пальцам жесткие, как железо, панцири. В этом было что-то почти языческое, нечто, что заставляло его забыть об учтивости.

— Попробуйте, господин, — она протянула ему серебряную ложечку с янтарным содержимым панциря.

Адальберт вкусил. Вкус был пронзительным, чистым, лишенным той жирной сытости, что давал «золотой соус». Это была сама суть речной жизни — дикая, холодная и острая.

— Ты умна, девочка, — промолвил он, и в его голосе, впервые за день, прозвучала тень уважения. — Ильна, верно?

— Ильза, — поправила она, выпрямившись.

Она знала: теперь Адальберт видел в них не просто поставщиков пасты, а людей, чьи руки способны добраться до самой глубины вещей, будь то крабовый панцирь или государственная казна. Она чувствовала на себе тяжесть взгляда Заксена, как чувствуют холодный металл клинка у горла. Игра началась, и за право на эту землю придется платить — каждый день, каждым движением ножа, каждым вздохом в этом доме, который уже не принадлежал им целиком.

Адальберт улыбнулся, но глаза его остались холодны, как воды их реки. Он понял: он купил не только рецепт. Он купил их будущее.

В полумраке кареты, катившейся по разбитой дороге к поместью, Ганс Старший молчал. Ларец, сжимаемый им, казался тяжелее пушечного ядра. Он не видел, как Ильза, прижавшись лбом к холодному стеклу, провожала взглядом верстовые столбы — вехи их новой, чужой жизни.

Адальберт, человек, чье имя в уездных кругах произносили либо с благоговением, либо с завистью, сидел в своем кабинете. Перед ним, на серебряном подносе, лежало совершенство — кропотливо собранный, восстановленный в своей панцирной целостности краб.

— Забавно, — проронил он, касаясь пальцем хитиновой брони.

Ильза не просто подала ему яство. Она преподала ему урок власти. Она показала, что даже вещь, предназначенная для уничтожения, может быть сохранена в своей форме, если у того, кто держит нож, хватает терпения. Адальберт, чья жизнь была чередой интриг, где люди ломались быстрее, чем этот панцирь, оценил жест.

Когда Ильза, отбросив изящество «светской» манеры, продемонстрировала «воинский» способ разделки — быстрой, безжалостной, оставляющей лишь чистое мясо, — Адальберт лишь усмехнулся. Она была хищницей. В свои шесть лет она уже понимала разницу между тем, как следует подавать блюдо гостю, и тем, как следует обращаться с самой жизнью.

— Ганс, — обратился он к крестьянину, когда Ильза закончила, — у тебя растет не дочь. У тебя растет клинок. Береги его, пока он не обернулся против своего владельца.

Ганс Старший, не привыкший к столь витиеватым предупреждениям, лишь глупо кивнул. Он не видел опасности. Он видел лишь десятину, которая теперь должна потечь в его закрома.

Глава 34: Поместье за блюдо

К вечеру управляющий Франц, как и было условлено, доставил Ганса и его дочь домой на повозке. Покинув двор, Франц направил лошадей к окраине деревни, но, помедлив у самого въезда, решительно повернул оглобли в сторону поместья, что раскинулось позади деревни.

Владения дома фон Заксен были обширны. Только подобных поместий, размером в три тысячи моргенов, насчитывалось пять, не говоря уже о трёх десятках малых угодий. Чтобы конторские книги не превратились в хаос, пять главных имений носили фамильные имена — Большое Заксен, Восточное Заксен и так далее. Остальные же именовались по местности.

Имение, которое Адальберт фон Заксен подарил Гансу, лежало к северу от города. Изначально его звали Северным, но после того, как севернее выстроили новое, еще большее владение, прежнее переименовали в Старое Северное, а новое — в Большое Северное.

Старостой в Старом Северном был некий Герхард. Узнав, что Франц — главный управляющий, чьё лицо обычно видели лишь в свите самого Адальберта, — пожаловал к ним без предупреждения, Герхард, охваченный дурным предчувствием, поспешил навстречу.

Франц не стал сходить с повозки. Поманив старосту жестом к себе, он негромко проронил: — Староста Герхард, я приехал лишь напомнить о долге службы и предупредить. Нынче барин пожаловал это поместье другому.

— Кому? — голос Герхарда дрогнул.

— Гансу, что живет в деревне перед усадьбой. С этого часа господин он. Поступай, как велит совесть и рассудок.

Сказав это, Франц даже не дождался ответа — стегнул лошадей и оставил старосту стоять посреди дороги, словно громом пораженного.

Дом фон Заксен славился своей справедливостью: работникам здесь оставляли четыре части урожая из десяти, что на одну часть превышало обычную долю у других помещиков. Жизнь в Старом Северном была сносной, куда лучше, чем в иных местах. Но теперь... Староста чувствовал, как земля уходит из-под ног. Новый хозяин — из простой деревни, из тех, кто не привык к богатству. А значит, чтобы самому нажить капитал, новый помещик наверняка начнет выжимать из них последние соки. Староста вздохнул: их покой закончился.

Вернувшись в «Четыре моря», Франц вошел в кабинет Адальберта фон Заксена. Его господин, чье величие подчеркивалось даже в тишине, сидел за столом, сосредоточенно работая специально изготовленным скребком, он извлекал мясо из клешни речного краба. Франц замер у входа, ожидая позволения говорить.

Адальберт не поднял глаз, однако, заметив присутствие управляющего, небрежно обронил: — Доложи. Что задержало тебя так надолго?

Франц не посмел утаить ни слова. Он изложил всё: утренние дела в магистрате, обед в доме Ганса и наконец, визит в Старое Северное поместье, чтобы донести волю хозяина до старосты Герхарда.

Закончив отчет, Франц замолчал. Адальберт фон Заксен по-прежнему с предельной тщательностью продолжал отделять нежное мясо от панциря. Он не выказал ни одобрения, ни недовольства, оставаясь бесстрастным, как изваяние. Францу оставалось лишь хранить молчание и ждать, пока господин не сочтет нужным прервать свою работу.

Прошло немало времени. В комнате давно затеплились светильники, когда управляющий Франц внезапно услышал тихий смешок господина: — Сделал!

Франц поднял глаза и увидел на подносе перед Адальбертом фон Заксеном краба, заново собранного из панциря и клешней. Управляющий лишь