Ненужная. Рецепт для Дракона - Александра Берг

Я бережно сложила монеты обратно в мешочек и опустила его в саквояж.

Последний взгляд на комнату. Короткий, резкий вдох, будто перед прыжком в ледяную воду и… рывок. Время жалости к себе закончилось.

Взяв саквояж, подошла к двери и замерла прислушиваясь. Тишина. Глубокая тишина большого дома. Осторожно повернула ручку и выскользнула в коридор.

Я двигалась медленно, стараясь ступать только на те половицы, которые не скрипели — за годы жизни здесь я выучила каждую.

Спускаясь по лестнице, придерживалась перил. Дом казался вымершим, будто все его обитатели исчезли, оставив меня одну блуждать среди призраков прошлого. Ни единого звука, только где-то через стену раздавался громкий храп — старый Йозеф всегда спал так, словно валил лес.

Похоже, мне удастся уйти незамеченной. Хорошо. Не хочу никого видеть. Даже Марту.

Пройдя через холл, потянула на себя тяжёлую входную дверь. С глухим скрипом она поддалась. Я буквально вынырнула на крыльцо.

Дневной зной, ещё недавно давивший свинцовой плитой, отступил. Во дворе тоже стояла тишина, но она была иной — живой, наполненной шелестом листвы в тёмном саду, треском сверчков где-то в траве и далёким, едва слышным лаем собаки. Прохлада обволакивала кожу, принося долгожданное облегчение после духоты пережитого дня и ещё более душного напряжения последних часов.

— Убегаешь⁈ — раздалось резко.

От неожиданности пальцы разжались, и саквояж с глухим стуком шлёпнулся на каменные плиты крыльца…

— Убегаешь! — снова проворчали возле двери.

Я тихонечко выдохнула. Марта. Это была она. Экономка, несмотря на летний вечер, куталась в выцветшую шерстяную шаль.

Годы, а их было немало, наложили на неё отпечаток: морщинки у глаз, чуть дрожащие руки и… брюзжание, свойственное людям её возраста.

Она служила экономкой ещё в доме родителей Корина, знала его мальчишкой. А когда дела у нас пошли в гору и мы, наконец, купили свой собственный дом, женщина решила переехать и начать работу у нас.

Первые месяцы я была убеждена: Марта — глаза и уши моей «любезной» свекрови. Вне всяких сомнений, Аделаида Лаар — почтенная вдова, послала служанку, чтобы та доносила каждую мелочь о невестке, что оказалась так далеко от её зоркого глаза.

Я всякий раз ловила себя на том, что напрягаюсь при каждом шаге Марты по скрипучим половицам, прислушиваюсь к её разговорам в прихожей, ищу скрытый смысл в её ворчливых замечаниях о беспорядке или недогоревшей свече.

Сейчас, вспоминая те далёкие времена, я невольно улыбаюсь.

Как же яростно мы спорили! Две упрямицы, каждая на своём посту: молодая хозяйка, отчаянно защищающая своё право, и пожилая экономка, свято блюдущая заведённые ею ещё при старых хозяевах порядки. Споры вспыхивали из-за мелочей: как хранить припасы, когда проветривать комнаты, выбивать ковры…

Я требовала перемен, Марта цеплялась за привычное. Казалось, этот тихий бытовой фронт будет вечным.

Но в один момент что-то изменилось.

Может, после того вечера, когда я слегла с лихорадкой, а Марта, отбросив ворчливость, сидела у моей постели, поправляя одеяло и подавая горячий отвар с мёдом. Или когда я заметила, как она бережно чистит и укладывает в сундук детский камзольчик Корина. В её глазах светилась такая нежность, которой не бывает у простой служанки. Наверное, именно тогда я стала видеть не надзирательницу, а преданную женщину, чья жизнь давно и прочно переплелась с судьбой семьи Лаар.

Марту подослала вовсе не свекровь. Она пришла сама. Потому что любила Корина. Испытывала слепую, безоглядную преданность. Жаль, что Корин оказался вовсе не тем «сыном», ради которого стоило бросать обжитую, размеренную жизнь в Серебряной Долине.

— Убегаешь, — повторила она в третий раз, но теперь это было не восклицание, а сухая констатация. — И даже «до свидания» сказать не удосужилась!

Я сглотнула комок, внезапно вставший в горле.

— Из своего же дома! — голос старухи вдруг окреп. — Ночью! Как какая-то воровка!

М-да, давно я не видела её такой… раздражённой. Мы точно вернулись в прошлое, когда я была упрямой молодой девчонкой, а она вечно недовольной экономкой.

— И что прикажешь мне делать? — я усмехнулась, поднимая саквояж и отряхивая его от невидимой пыли. — Ждать, когда меня выставят за дверь?

Марта поджала тонкие губы и впилась в меня взглядом, от которого по спине пробежал холодок. В свете фонаря, висевшего над входом, её лицо казалось вырезанным из старого пергамента — жёлтое, иссушенное годами… Но вот глаза. Глаза Марты были живыми, с той искрой, от которой, как говорят: «возгорится пламя».

— Знаешь ведь уже, что на самом деле произошло. Думаю, весь дом догадался, что мой муж притащил свою беременную любовницу.

Марта выругалась. Витиевато, как умеют только старики.

— Хотите я её отравлю⁈ — неожиданно выпалила она.

Я аж воздухом чуть не поперхнулась. Точно. Передо мной стояла совершенно незнакомая женщина. Впрочем, едва ли она говорила всерьёз. Марта и мухи не обидит. Она злилась. Но злость в её случае, распростилась исключительно на молодую баронессу Дювейн. А вот Корин… Что ж, для Марты он всегда останется тем самым мальчиком, которого она когда-то нянчила на руках. Даже если этот мальчик вырос в человека, способного привести любовницу в дом, где живёт его жена.

Глава 6

— Хочешь отравить беременную девушку?

Марта скуксилась, закусив губу.

Конечно, нет! Она бы никогда так не поступила. У них с Йозефом не было детей — как и у нас с Корином. Мы обе были лишены радости материнства. И причинить зло ещё не рождённому ребёнку… Этот малыш точно ни в чём не виноват. Какими бы ни были его родители. Во всей этой скверной истории, только он чистый, невинный лучик.

— Вот то-то, — произнесла я. — А то, что не попрощалась — извини.

— Вы должны остаться, — не унималась экономка. — Это всё ещё ваш дом!

— Не могу. Уже не могу.

— И куда же вы пойдёте?

— Сначала сниму номер в гостинице. А потом… потом решу, что делать дальше.

Я физически не могла остаться. Казалось, все двери, стены, потолок — всё пропахало Эльмирой Дювейн. Она приехала только сегодня, но уже успела заполнить собой каждый уголок.

Разве теперь я могу называть этот дом своим? Юная баронесса мастерски вытеснила меня. Её имя уже висело на портьере, её тени танцевали на стенах вместо моих. Я ощущала, как этот дом, кирпич за кирпичом, переходит к