Развод с ледяным драконом. Аптека опальной попаданки - Лилия Тимолаева

— Миледи, — пристав заговорил мягко, почти участливо, — вы же умная женщина. Вы понимаете, что держать у себя… это — не просто риск. Это приглашение на казнь.

— “Это” — ребёнок, — сказала я. — Не вещь.

Гренн усмехнулся, не отрывая взгляда от ледяной метки на тонком запястье.

— В этом городе вещи иногда живут дольше людей. А этот ребёнок… — он сделал паузу и качнул головой. — Он принадлежит герцогу.

— Люди не принадлежат, — сказала я, чувствуя, как ступка в моих руках снова становится тяжёлой и очень убедительной.

— Ох, миледи, — вздохнул Гренн. — Сразу видно: вы здесь недавно.

Он шагнул на ступеньку ближе, и мальчик инстинктивно отступил, прижимая руку к груди. Метка сверкнула белым. В моей памяти вспыхнул зал дворца, перо, печать развода на моём запястье — и то же самое холодное жжение, как поцелуй ножа.

— Вы хотите его забрать? — спросила я.

— Я хочу сделать так, чтобы меня не сняли с должности, — спокойно ответил Гренн. — И чтобы вы остались живы. Это, знаете ли, тесно связано.

— Не делайте вид, что вы меня спасаете, — сказала я. — Вы пришли за печатью на дверь. А нашли ребёнка и теперь думаете, как бы на этом заработать.

Один из его громил хохотнул, но тут же замолчал, когда я на него посмотрела.

Гренн не обиделся. Он только поправил плащ.

— Заработать? Возможно. Но главное — не попасть под “Снежных”. Вы слышали, как они ходят? Не как люди. Как… — он понизил голос, — как мороз по стеклу. Тихо. И уже поздно, когда увидишь.

Мальчик вздрогнул всем телом.

— Не пугайте его, — сказала я резко.

— Я пугаю вас, — поправил Гренн. — Его уже пугали. Итак. Варианты. Первый: вы отдаёте ребёнка мне, я делаю вид, что нашёл его сам, и утром он уже в руках тех, кто знает, что с ним делать. Второй: вы прячете его, а я ухожу и пишу рапорт — и к утру “Снежные” сами ломают вам дверь.

— Третий вариант? — спросила я, хотя прекрасно понимала, что “третий” в их мире — это обычно “плохой для тебя”.

Гренн улыбнулся:

— Вы учитесь.

Я молчала.

— Третий, — сказал он, — вы регистрируете его. Как… найденного. Как сироту. Да, да, не смотрите так — есть такая процедура. Канцелярия выдаёт временную бумагу. Бумага — щит. Не абсолютный, но щит. Без бумаги вас можно забрать просто потому, что кому-то захотелось. С бумагой — уже придётся объяснять.

— И вы готовы помочь мне с бумагой? — спросила я.

— Я готов помочь себе, — честно сказал Гренн. — Вы оформляете ребёнка через мою контору. Я получаю сбор за оформление. И… — он наклонился ближе, — вы не держите меня за дурака и не скрываете от меня, что эта метка означает.

— А что она означает? — спросила я.

Гренн посмотрел на мальчика, потом на меня.

— Это знак дома Нордгреев, миледи. Знак крови. Вы ведь были… — он усмехнулся, — частью этого дома. Неужели не узнаёте?

Я сжала зубы. Я была “частью” ровно до того момента, пока герцогу не стало удобно выкинуть меня на мороз.

— Узнаю, — сказала я. — И именно поэтому я не отдам его “Снежным”.

— Тогда бумага, — отрезал Гренн. — И быстро. Завтра утром я приду с бланками. И если ребёнок исчезнет — я умою руки. Поняли?

— Поняла, — сказала я. — А что с долгом?

— Долг — отдельно, — Гренн будто даже обрадовался, что можно вернуться к любимому. — Три дня. Половина суммы. Иначе печать.

— Я работаю, — сказала я. — Я уже заработала сегодня.

— Три кроны и горсть медяков? — он фыркнул. — Миледи, я видел, как тонут корабли. Они тоже начинали с “я уже набрал воды в ведро”.

Я не отвела взгляд.

— Тогда вы увидите, как спасают лавки, — сказала я.

Гренн секунду смотрел на меня, будто пытался понять, издеваюсь я или правда настолько упрямая. Потом хлопнул ладонями.

— Ладно. На сегодня я ухожу без печати. Но запомните: я сделал вам одолжение, и одолжения в Морозном Рейде всегда возвращают. Деньгами. Или кровью.

Он развернулся к своим громилам.

— Пошли.

Они вышли, оставив после себя запах мокрой шерсти и чужой уверенности. Дверь захлопнулась. В доме стало слышно, как потрескивает огонь в печи — будто он тоже выдохнул.

Я медленно повернулась к мальчику.

Он стоял на ступеньке и всё ещё держал руку на запястье, словно боялся, что метка выскользнет и выдаст его миру.

— Ты слышал? — спросила я тихо. — Завтра будут бумаги.

— Бумаги… — повторил он так, будто это было слово из другой жизни. — Это спасёт?

— Иногда спасает даже листок, если его правильно держать, — ответила я. — Пойдём. Тебе надо лечь.

— Я не хочу наверх, — прошептал он. — Там… холодно.

— Тогда на кухне, — сказала я. — У печи.

Он послушно пошёл за мной, но на пороге кухни остановился и спросил неожиданно взрослым голосом:

— Ты… тоже его боишься?

Я знала, кого он имеет в виду. Ледяного. Герцога. Кайрена.

Я посмотрела на своё запястье. Печать развода зудела, будто напоминая: “порядок”.

— Я боюсь не его, — сказала я честно. — Я боюсь того, как здесь любят “порядок”. А он… — я сглотнула, — он часть этого порядка.

Мальчик кивнул, будто понял слишком много.

— Ты сказала, что не отдашь, — напомнил он.

— Я сказала, — подтвердила я. — Значит, не отдам.

Он чуть расслабился. И в этой маленькой расслабленности было больше доверия, чем я ожидала в первый же день.

Ночь я почти не спала.

Пока мальчик дышал у печи, свернувшись клубком на старой накидке, я ходила по дому и слушала, как он скрипит. Как будто дом разговаривал со мной: “я старый, я дырявый, я не держу тепло, но если ты меня не бросишь — я, может, удержу тебя”.

Я поднялась на второй этаж, неся свечу, и осмотрела комнаты. В одной — пустая кровать и шкаф, в другой — нечто вроде кладовки. Окно заклеено бумагой. Щели в рамах. Холод залезал туда без стука.

— Первое: утеплить, — пробормотала я.

Потом вернулась вниз и занялась аптекой.

Быт — это не романтика. Быт — это “где взять воду” и “почему банка треснула”. Но мне нужен был этот быт, как якорь. Он не давал утонуть в мысли о герцоге и “Снежных”.

Я вытащила из-под прилавка всё, что можно было вытащить: пустые банки, полупустые, крышки, тряпки. Нашла в кладовке ведро — дырявое. Нашла ковш — ржавый. Нашла старую швабру — сломанную.

— Прекрасно, — сказала я сама себе. — Дом мечты.

Утром я разбудила мальчика запахом каши.

— Ешь, — сказала я, ставя перед ним миску. — Тёплое — это лекарство.

Он осторожно взял ложку.

— Ты… не