Порочный принц - Лили Сен-Жермен

иное время жили, работали и любили в Сан-Франциско. Там же похоронены мои мать и сестра, их тела надежно укрыты в семейном склепе Капулетти. Я навещаю их каждую неделю. Мой отец терпеть не может, когда я сюда прихожу, а я, пожалуй, прихожу сюда еще чаще, чтобы ему досадить. (Колма — небольшой городок неподалеку от Сан-Франциско в народе называют "городом мертвых", "городом тишины" или "городом душ". Город, в котором количество мертвых намного превышает число живых, находится 17 кладбищ — Прим. пер.)

Водитель высаживает меня у входа в величественную часовню, расположенную на территории кладбища Святого креста. Когда я вхожу через большие деревянные двери, до меня доносятся звуки детского хора. Они, должно быть, репетируют. Сегодня учебный день — откуда тут эти дети? Поблизости нет ни одной школы. Мертвым не нужно учиться читать. Я на какое-то время замираю, прислушиваясь к доносящимся до меня пронзительным голосам. Звук довольно красивый и в то же время всецело завораживающий.

Немного жутковато идти по длинному проходу между церковными скамьями, когда все пространство вокруг наполняют детские голоса. Они похожи на ангелов. И всё, о чем я могу думать, это смерть. Смерть свободы. Смерть надежды.

Когда я подхожу к исповедальне, она пуста. Отрадная реальность. Я не хочу ждать и уж точно не хочу исповедоваться позже того, что собираюсь сделать.

Лучше избавиться от своих грехов, прежде чем нагрешить еще.

Я закрываю за собой маленькую дверь и приоткрываю ширму, отделяющую меня от священника. Он издает какой-то звук, показывая, что готов слушать. Я делаю глубокий вдох:

— Благословите меня, отец, ибо я согрешила. Прошла неделя с моей последней исповеди. С тех пор я совершила смертный грех.

— Продолжай.

— Ну, — говорю я. — Вообще-то, не один.

— Бог отпускает грехи всем своим раскаявшимся детям, — говорит священник. — О чем бы ты хотела сегодня рассказать?

— Я планировала совершить прелюбодеяние.

Священник откашливается.

— Ты осуществила свой план?

— Нет, — отвечаю я. — Я еще не замужем. Я даже не помолвлена.

— Продолжай.

— Я подумываю о том, чтобы убить своих нерожденных детей. Разве это не смертный грех?

— Ты беременна?

Я даже не замечаю, как снова опускаю руку на живот.

— Нет.

«Пока нет».

— Значит, смертного греха нет.

— Я солгала. Я много лгала.

— Да, дитя. Бог простит тебе все твои грехи. Что-нибудь еще?

Я откидываюсь назад, прислоняясь головой к стене исповедальни.

— Сегодня днем я думала о том, чтобы кое-кого убить.

Если честно, нескольких человек. Начиная с Джошуа.

— Ты действительно кого-то убила? — спрашивает священник.

— Нет, конечно, нет. Это было бы ужасно.

— Есть ли что-нибудь, в чем ты хотела бы признаться?

— На прошлой неделе после исповеди у меня был добрачный секс в мавзолее моей семьи. Мне это очень понравилось.

Ошеломленная пауза.

— Что-нибудь еще?

— Нет. Думаю, на этом пока все.

— Ладно, — говорит он, и в его голосе слышится неодобрение. — Я отпускаю тебе твой грех. Прочитай десять раз «Аве Мария» и десять «Отче наш», и, Эйвери, в следующий раз сними номер в отеле. Господь знает, что у тебя их предостаточно.

Я ухмыляюсь, выходя из исповедальни. Возможно, мне следовало бы снять номер, но я этого не сделаю. Так лучше — прятаться среди мертвых.

Дети перестают петь. В церкви внезапно воцаряется тишина. Помещение напоминает пещеру, и когда я выхожу из исповедальни, стук моих высоких каблуков разносится по просторному помещению, словно автоматная очередь. Выбравшись на улицу, я не спеша прохожу по территории Святого креста к могилам. Сначала идут самые старые. Отдельные участки, какие-то с надгробиями, какие-то никак не обозначенные.

Помню, отец рассказывал мне о том, как после резкого подорожания городской недвижимости, которая стала слишком ценной, чтобы тратить ее на кладбища, в Сан-Франциско запретили все захоронения в черте города, и здесь в братских могилах были захоронены сотни тысяч трупов. Я думаю о том, по скольким мертвецам я сейчас прохожу, направляясь, возможно, к единственному живому человеку на всем этом кладбище площадью в триста акров.

Фамильный склеп Капулетти, этот гигантский мраморный монолит, в котором покоятся умершие члены моей семьи, заперт. Он всегда заперт, но это не проблема. У меня есть ключ.

Я отпираю тяжелые позолоченные двери и распахиваю их с жутким скрипом. Мне нравится думать, что меня встречает не запах смерти, но кого я обманываю, что еще это может быть? Мне в ноздри проникает влажный, затхлый запах, смешанный с чем-то более резким, похожим на формальдегид.

Я закрываю за собой двери. Здесь реально чертовски темно, так темно, как, я думаю, было бы в аду, потуши дьявол всё пламя.

Я освещаю помещение фонариком от iPhone. На самом деле в склепе нет ничего вычурного, особенно если живешь в таком особняке, как мой. Но, думаю, для мертвеца это довольно пафосно. Склеп представляет собой длинный прямоугольный зал, три стены которого предназначены для погребения мертвых.

Здесь мы хороним наших покойников. Мы их не кремируем.

Мы католики, причем чертовски богатые. Мы с легкостью можем позволить себе купить целый гроб. Или двадцать. Я уже сбилась со счета, сколько людей здесь похоронено.

Но, полагаю, на самом деле они не похоронены.

Они замурованы в стенах.

— Привет.

Обычно голос, раздавшийся из места, предназначенного для мертвых, пугает, но я его ждала. Вспыхивает зажигалка и загорается свеча.

— Привет, — говорю я и, скинув туфли, иду на голос, чувствуя под ногами холод старых мраморных плит.

— Я думал, ты никогда сюда не доберешься, — говорит он.

— Что ж, я рада, что ты меня дождался. Мне нужно было во многом покаяться.

Загорается еще одна свеча, и на этот раз я протягиваю за ней руку. Мы делали это уже тысячу раз. Теперь у нас целый ритуал. Но сегодня... сегодня все будет по-другому. Сегодня все закончится.

Чувствуя в груди неприятный холодок, я вспоминаю разговор с отцом и дядей о том, насколько по-другому, на мой взгляд, должен был сложиться сегодняшний вечер, но совсем не удивлена таким поворотом событий.

— С Днем рождения, детка, — говорит Уилл.

Его лицо освещено зажатой в руке свечой, а вечно растрепанные светлые волосы падают ему на глаза.

— Ты только проснулся? — спрашиваю я, проводя пальцами по его волосам.

Он откидывает голову и свободной рукой снова взъерошивает свои пряди.

— Я потратил на это уйму времени, — ухмыляется он. — Но более чем уверен, что ты пришла сюда не за советами по укладке волос.

Внезапно мой парень (тот, за которого мне не разрешили выйти замуж) притягивает меня к себе и заключает в мощные медвежьи объятия, от чего у меня едва не загораются волосы.