Дар первой слабости - Лера Виннер

— Ты просто не можешь позволить себе такую слабость — хотеть врага, того, кто унизил твою семью поражением. Ты вообще редко позволяешь себе слабости, — теперь Вэйн гладил меня сверху вниз, от бедра до колена, и в горле начало пересыхать. — Только от тебя уже ничего не зависит. Ты, должно быть, не в курсе, княжна, но у нас с твоим братом был ещё один уговор.

Его слова хотя бы немного отвлекали от этого позора, от густого и холодного кома в груди.

Я хотела спросить его, о чем идёт речь, но не успела, потому что Вэйн стремительно и беспощадно склонился надо мной, прихватил губами кожу в чувствительном местечке, где бедро переходило в ногу, задел горячее и влажное своей дневной щетиной, и меня выгнуло под ним так сильно, что пальцы, в которых я мяла простынь, свело от напряжения.

Он тихо, но очень довольно хмыкнул и погладил меня раскрытыми ладонями снова.

— Мы ведь с ним оба мужчины. А он знает, какое впечатление ты должна производить на южан.

Чувствуя, как сжигающий разум и тело стыд переправляется в злость, я повернула голову и посмотрела на него. Прямо в глаза.

Вэйн глядел на меня не отрываясь.

— Я могу делать с тобой что угодно. Единственное условие — домой ты должна вернуться девственницей. Если твоя невинность будет утрачена, я обязан на тебе жениться. А брак в мои планы, поверь, не входит. Так что ничего страшного. Просто немного удовольствия.

Он наклонился снова, и мне показалось, что я лечу в бесконечную темную бездну.

Ни слов, ни мыслей не осталось, когда генерал, убеждённый в своём праве, в первый раз провёл кончиком языка по пылающей коже, растирая густое и горячее.

Давясь раскалённым воздухом, я запрокинула голову, пытаясь глотнуть его как можно больше, а он двинулся вверх. Потом — вниз.

Ощущения были настолько новыми, немыслимо сильными, похожими на пытку огнём — ни вдохнуть, ни выдохнуть, только застонать чуть слышно от беспомощности, от страха, от вернувшегося стыда.

От того, как мало этого показалось, когда он отстранился.

У меня не было ни сил, ни желания на это смотреть, и потому я заставила себя приподняться, опереться на дрожащие руки — и всё лишь для того, чтобы увидеть, как Вэйн немного сместился, чтобы удобнее было подхватить меня под бёдра, заставить приподняться.

Я хотела сказать ему, что это неправда. Что не верю ни единому его слову, потому что Рамон…

Теперь, когда ему стало удобнее, его язык начал двигаться быстрее — короткими, стремительными, дразнящими прикосновениями, и я изогнулась под ним снова, забывая последние приличия, теряя контроль, а потом ещё раз и ещё.

Казалось, он ласкает меня везде и сразу, и это действительно было… лаской.

Задыхаясь и ненавидя его, я застонала сквозь зубы от досады и беспомощности, потому что это было хорошо.

Невыносимо, чудовищно, непозволительно хорошо.

Вэйн в самом деле не собирался причинять мне боль, но когда он дотронулся до меня пальцами, дважды с нажимом провёл вверх-вниз там же, где только что касался языком, мир для меня куда-то провалился снова.

Он развёл пальцы, обеспечивая себе лучший доступ, проникая языком в самое моё естество, и мне осталось только отчаянно кусать губы, чтобы не выдать, насколько…

Он остановился. Замер, глядя на меня так, что этот взгляд был не менее ощутим, чем самое требовательное прикосновение.

— Неужели и правда никого?..

Его голос звучал хрипло, сорвано, но изумление в нём было абсолютно неподдельным.

Меня трясло от гаммы чувств, которым я не могла подобрать названия, тело отказывалось подчиняться, словно меня лишили воли управлять им, но я заставила себя опереться на локти, привставая снова.

— Дурак самоуверенный!

Голос предсказуемо дрогнул, но прямо сейчас мне было абсолютно всё равно, что и как можно ему сказать.

Казалось, я сгорала изнутри, а взгляд Вэйна стал глубоким, мутным, очень нехорошим.

К счастью, раздеть меня полностью он не захотел или поленился, но и того, что было, оказалось достаточно, чтобы…

Я не успела закончить эту заполошную мысль, потому что на этот раз он поцеловал меня в самый низ живота — так осторожно и нежно, словно хотел извиниться.

А потом — чуть ниже. И ещё, и ещё.

Когда его язык снова оказался там, где я почувствовала его впервые, даже стыда не осталось. Зажмурившись и тяжело сглотнув от того, как пекло под веками, я сама развела ноги шире и осталась благодарна ему, когда он подхватил меня, не позволив ступне соскользнуть с края кровати.

Теперь он двигался намного медленнее, будто хотел распробовать, а мне начало казаться, что я схожу с ума.

Это могло длиться часами или занять всего несколько минут — этот человек лишил меня не только достоинства, но и ощущения времени, и когда моя рука разжалась сама собой, я едва успела схватиться за простыни снова, чтобы ненароком не коснуться его.

В голове плыл густой чёрный туман, я не помнила и не знала ничего, кроме его прикосновений, но Вэйн остановился снова.

Я резко выдохнула от разочарования, от того, как неожиданно и резко это произошло, а потом он снова заменил язык пальцами, растер настойчиво на грани грубости, и тут же контрастно нежно коснулся губами.

Переставший существовать мир взорвался тысячей разноцветных огней, и воздух закончился вовсе.

Издалека, со стороны я услышала свой отчаянный, удивленный, полный глубокого и сытого удовольствия вскрик, а потом всё стихло.

Плавая всё в том же тёмном и плотном ласковом тумане, я почувствовала медленное, такое же нежное, как эти невозможные поцелуи, поглаживание.

Вэйн не отстранился, ничего не сказал, просто ждал моего возвращения к реальности, прикасаясь ненавязчиво, так, будто продолжал утешать.

Не глядя на него, я первым делом одернула рубашку, а потом села, повернувшись к нему спиной.

Руки тряслись, голова кружилась, а тело звенело, как только что отпущенная струна. Хотелось лечь и завернуться в одеяло, просто остаться наедине со всем этим. В тишине.

Всё так же молча он погладил меня по волосам, или просто поправил в беспорядке лежащие по плечам локоны.

— Я пришлю к тебе нормальную портниху.

Его голос прозвучал тихо и очень напряжённо, как если бы у него был повод опасаться моей реакции.

— Не стоит утруждаться.

Огрызнулась я также глухо, и с отстранённым изумлением поняла, что ни ненависти, ни презрения к нему в моём тоне нет. Скорее злость, но только та, что рождается из растерянности.

Все оказалось совсем не так, как