Хозяйка уездного города - Дия Семина

Все дверцы шкафов с книгами распахнуты, ящики массивного письменного стола и небольшого бюро в углу выдвинуты. И всё почти пустое, кроме книг, они как стояли никому не нужные, так и продолжают стоять, только Шурочка порой почитывала какие-то тома энциклопедий да романов. Гончарову сие занятие претило, пустая трата времени, но раз у всех почтенных людей есть библиотека, то и у него должна быть, купленная у старьёвщика за рубль, и собранная кем-то ещё лет пятьдесят назад.

Будь мы в столице, то, наверное, букинисты бы оценили раритетные издания. По сути, единственное богатство в этом доме — эти книги. Но они в уездном городишке никому и даром не нужны.

Во всём остальном дела совершенно ужасные. Я даже не смогу проверить, в каких бумагах муж заставлял расписываться жену, под какую каторгу он её подвёл. Уже начинаю мысленно просить вселенную вернуть этого старого козла, и пусть сам отвечает за казнокрадство. Уж я его выведу на чистую воду…

Глава 6

Незавидное хозяйство

На кухонном столе обнаружилась небольшая корзинка с продуктами, явно собранными на скорую руку, что под эту самую руку и попалось. Яйца, хлеб, сало в газетке, несколько морковин, кулёк с пшеном и небольшая крынка со сливками.

— А это кто-то принёс?

— Да, какой-то дяденька из полиции посмотрел на дом, пока обыскивали, посетовал на бедность и принёс. Они, видать, и не знали, что ты так бедненько жила, я ж думал, что твой муж богатый.

У меня в сознании нет чёткой картины прошлого, даже такой, как если бы я просмотрела сериал про настоящую жизнь несчастной Шурочки. Но стоит какому-то триггеру задеть моё сознание под правильным углом, так в памяти всплывает информация, мысли или картинки из прошлого. Такие яркие, словно я сама присутствовала в прошлом.

Вот и сейчас, на слова Алёши в памяти всплыли огромные золотые часы мужа, и не отечественные, а швейцарские да с бриллиантом. Он был весьма неравнодушен к роскоши. При этом старый пиджак его давно протёрся на локтях, и Шурочка сделала заплатки, про бельё и прочие вещи вообще молчу. Это какая-то маниакальная или показушная экономия на всём…

В голове засвербела настойчиво-навязчивая мысль: «Где-то у Гончарова припрятан клад! Он потому и жил так, чтобы ни у кого подозрений не возникло».

Если он казнокрад и такой жмот по мелочам, то его жадность, как у Скруджа, должна иметь какой-то эмоциональный выхлоп, чтобы любоваться золотом или драгоценностями.

И этот клад точно не нашли, потому что разговор был бы иной.

Обдумываю молча, ребёнку такие тонкости знать опасно. Но как только закончим дело с обедом, а потом и с моими волосами, проведём собственный обыск всего дома. Хуже, если этот гад где-то в столице имеет сейф.

— Шурочка, ты о чём-то задумалась? Я уж третий раз тебя спрашиваю, дров-то принесть?

— А? Ой, прости, задумалась, принеси, тебе не тяжело? Не хватай много, а то слабенький! — опомнилась, когда Лёша уж отчаялся меня дозваться и легонько задел за руку.

— Вот ещё, женские глупости, я — сильный, — надо же, какой, прям цыплёнок трёхнедельный, тощенький, а туда же!

— Будешь, когда недельку тебя покормлю своей стряпнёй. Только вот у нас ничего нет, даже продать нечего, а одёжку нужно, и…

И снова в сознании всплыла картинка, как Шурочка, собираясь в ночную поездку, спрятала драгоценный узелок в своей постели, уж её спальню точно не обыскивали.

Пока Алёша ходил на двор за дровишками, я проверила видение и чуть не прослезилась от счастья. Под тонким матрасом, набитым соломой, притаился узелок. Развязала и нашла немыслимое богатство: четыре рубля серебром и семь медных гривенных. Это большие деньги по местным меркам.

— Сестрица, я дрова-то принёс! Что ещё делать?

— Смотри, у меня есть четыре рубля и семьдесят копеек. Этого, надеюсь, хватит, нам купить новые одежды, хоть бы самые простые.

Алёша с любопытством рассмотрел наше единственное сокровище и утвердительно кивнул.

После ужасного лекарства в животе очень уж неприятные ощущения, и не только от лекарства, голод даёт о себе знать, зажевала краюшку хлеба и начала колдовать с обедом, под пристальным взглядом братца.

Решила слишком не заморачиваться с едой, сейчас главное — скорость, потому очень тонкими кружочками накрошила пару морковин, мелко порубила немного сала для шкварок. И как только огонь в печи занялся, на сковороде в жиру обжарила морковь, слегка посолила и разбила четыре свежих яйца с таким ярким желтком, какого я в жизни не видела. В этом мире самая экологически чистая еда, оно и понятно, никакой химии.

Запах заставил наши животы заурчать ещё громче от нетерпения.

— Ой, вкусно-то как пахнет.

— Чайник закипает, сбегай за дом, там вроде у нас сад был, хоть смородинового листа нарви заварить, всё не пустую воду пить. А я пока в чугунке пшено поставлю вариться, чтобы на завтра осталось, да со сливками и поедим.

Чудо, а не ребёнок. Ещё и договорить не успеваю, а он всё спешит исполнять. Принёс и листья, и целую кружку чёрной, душистой смородины.

— Вот! Столько хватит? Ох, как есть-то хочется.

— Руки мой и садись, накормлю тебя, а потом расчешешь меня, а то, кажется, лягушки с пиявками в волосах притаились. Того и гляди превращусь в водяную ведьму.

— Это было бы забавно! — его моё предположение ничуть не испугало, наоборот, заставило улыбнуться, а как только я пододвинула к нему тарелку с едой, то и вовсе забыть о страшилках.

Как Алёша спешит исполнять поручения, так он и ест. Как голодный котёнок накинулся, только и успела показать ему, как слегка непрожаренные желтки хлебом вымакивать, он тут же всё подчистую съел, и остатками хлеба тарелку обтёр идеальнее, чем если бы помыл.

— Милый, я тебе ещё бы дала еды, но боюсь, плохо станет, мы через часик ещё чай выпьем с хлебом и сливками.

— Хорошо, я такой вкусноты никогда в жизни не ел. Морковка жареная такая, оказывается, вкусная.

— Да, вкусная. Я тебе обещаю, что мы разберёмся со всеми проблемами и станем богатыми, уж на вкусную еду и хорошую одежду у нас денег хватит.

— А ты меня в школу назад не отправишь?

— А зачем? Разве здесь учиться нельзя? В городе, наверное, есть школы?

Лёша пожал плечами и, провожая взглядом каждое морковное колечко из тарелки в мой рот, философски и очень серьёзно ответил:

— Здесь церковно-приходская, из неё только