Лжец. Нас больше нет! - Стелла Юсупова

он улетал в этот роковой рейс. Иногда туман рассеивался на секунду, и тогда являлось Оно. Острая, слепая, животная реальность: Его нет. Никогда. Никогда больше он не засмеется на кухне, не обнимет сзади, пока я мою посуду, не прошепчет что-то смешное и глупое на ухо. И в этот момент боль становилась осязаемой. Это был кулак из раскаленного металла, который входил мне под ребра, сжимал легкие, выворачивал желудок. Я замирала на месте, хватая ртом воздух, который не мог пройти через спазм в горле. Дети пугались, тянули меня за рукав: «Мама? Мама, что с тобой?» Я качала головой, не в силах вымолвить ни звука, пока кулак не отпускал, оставляя после себя тошнотворную слабость и еще более плотный, безнадежный туман.

Я перестала быть человеком. Я стала сосудом, наполненным пеплом. Урна с его прахом. А ведь не было ни пепла, ни праха, ни останков… Тело Ильи так и не нашли… Он все еще числился без вести пропавшим… Какая кощунственная формулировка… Дающая надежду там, где ее быть не может, а все равно хочется верить…

Смотреть в зеркало было страшно — там жила незнакомка с огромными темными впадинами вместо глаз, с кожей, натянутой на скулы как пергамент. Иногда я ловила себя на том, что часами сидела на краю кровати и смотрела на свою руку, лежащую на колене. Она казалась такой далекой, такой мертвой. Я пыталась вспомнить, каково это — чувствовать. Радость. Нежность. Даже раздражение. Ничего. Только всепоглощающая, усталая тяжесть в каждой клетке. Есть было противно. Спать — страшно, потому что сны были ярче и реальнее этой пустоты, а просыпаться от них в тишину было новой пыткой.

И в этот мертвый дом, в эту гробницу из воспоминаний, вошел Марк.

Он не врывался. Он просачивался, как вода сквозь трещины в скале. Медленно, неуклонно, заполняя собой пустоты. Сначала звуками. Его низкий голос в прихожей, разговаривающий с детьми не сюсюкая, а по-взрослому, твердо: «Ваша задача — съесть суп. Моя — починить кран. Команда?» Потом запахами. Он не спрашивал, просто начинал готовить на кухне. Не изысканные блюда, а простую, грубую еду, пахнущую детством: жареную картошку с луком, которую я уже лет сто не ела, там же канцерогены и Илья ее терпеть не мог, он обожал более изысканную еду. Или вот, наваристый борщ, гречневую кашу с молоком… Что-то родом из беззаботного детства или юношества, когда казалось, что вся жизнь впереди, когда я еще не встретила свою судьбу- Илью- и только шла к осознанию ответственности, к пониманию себя в роли жены, матери, Запах пищи, который раньше вызывал тошноту, теперь стал сигналом, тянущим из спальни, где я хоронила себя заживо.

Он не прикасался ко мне. Но он касался пространства вокруг. Переставлял мебель, чтобы в гостиной стало светлее. Принес огромный, уродливый кактус и поставил на подоконник. «Говорят, за ним уход не нужен. Просто существует». Казалось, он говорил и обо мне…

Но главное — он вытаскивал меня наружу. Буквально. Брал за локоть, твердо, но нежно, как тогда у офиса авиакомпании, и выводил из дома. Я шла, как марионетка, в том, что было на мне — в спортивных штанах и растянутой кофте Ильи, старом неглаженом платье... Мы не разговаривали. Мы просто ходили. Он вел меня по самым безлюдным переулкам, по пустынным набережным, где ветер бил в лицо и заставлял щуриться. Однажды он привел меня на строящуюся площадку неподалеку, мы забрались на груду плит и сели, свесив ноги. Внизу копошились люди, гудела техника — шла жизнь. А мы сидели над ней, как на краю другого мира.

— Знаешь, что сейчас делает Илья? — вдруг спросил он, глядя вдаль. У меня перехватило дыхание от дерзости вопроса.

— Он… — я не нашла слов. Его вопрос… выбивал воздух из легких. Своей неожиданностью что ли, алогичностью…

— Ничего, — тихо закончил Марк. — Он не страдает. Не тоскует. Не мучается угрызениями. Ему не холодно и не больно. Ему — ничего. Страдаешь только ты, Аня. И дети, которые в реальности лишились только отца, а по факту и матери. Его мучения — кончились. Твои — здесь. Не кажется ли это тебе несправедливым?

Он повернулся и посмотрел на меня прямо. В его глазах не было жалости. Была какая-то страшная, выжженная правда.

— И тебе теперь решать, Анна. Или сгореть в этом страдании, превратиться в пепел и развеяться вслед за ним. И оставить двоих детей сиротами при живой матери. Или… нести это. Каждый день. Просто нести. Потому что они — живы. И ты — жива. А мертвые — они мертвые. У них все позади. Это придется принять, или бы просто не справишься…

Это было жестоко. Бесчеловечно. Это срывало последние покровы с моего горя, обнажая его эгоистичную, пожирающую суть. Во мне вскипела ярость. Чистая, первобытная.

— Как ты смеешь?! — прошипела я, и голос, хриплый от неиспользования, сорвался на крик. — Как ты смеешь говорить такое?! Ты не знаешь, каково это! Ты не чувствуешь этой дыры! Она везде! В воздухе, в еде, в моей коже! Я не могу дышать без него! Понимаешь? Не могу! Он был моим смыслом, Марк! Илья- мой единственный мужчина! Единственный! Понимаешь смысл этого слова?! Тебе не понять! Ты убежденный холостяк и гуляка, как Илья всегда говорил. Несемейный человек, кот, гуляющий сам по себе…

Я замахнулась и ударила его кулаком в грудь в сердцах. Снова. И снова… Он даже не пошатнулся. Просто сидел и принимал эти жалкие, беспомощные удары моего отчаяния. Я ведь не его била, я себя била… Свою слабость, свою жалкость… Я била, пока не кончились силы, и тогда просто рухнула вперед, уткнувшись лбом в его плечо. И наконец, наконец пришли слезы. Не тихие, а выворачивающие наизнанку рыдания, от которых тряслось все тело, которые рвались из горла диким, нечеловеческим воем. Я плакала за все дни молчания, за всю накопленную боль, за несправедливость мира, за свое бессилие.

И он держал меня. Крепко. Так крепко, что казалось, сломает ребра. Не гладил по голове, не утешал словами. Он просто был этим якорем, удерживающим меня в шторме, не дающим разбиться о камни собственного отчаяния. Я рыдала, и мои слезы впитывались в ткань его куртки, а он молчал, прижав свою щеку к моим волосам.

Когда истерика