Долг выполнен. Я ухожу - Анастасия Вежина

Подъезжаю к дому. Окна ещё тёмные, но скоро загорится свет в спальне — Марина встаёт в семь. Тихо открываю дверь, прохожу в гостевую. Раздеваюсь, ложусь на кровать. Рубашку вешаю на стул — постираю утром.

Закрываю глаза, но не сплю. В голове прокручивается всё: как Петя доверчиво открывал рот, показывая горло. Как Алёшка слушал моё сердце и решил меня «усыновить». Как Маша серьёзно держала фонарик и просила научить её работать инструментами. Как Ольга обнимала на прощание — просто, искренне, без расчёта.

Когда меня последний раз обнимали просто так? Не потому что надо, не по привычке, а потому что хотелось?

За стеной зазвонил будильник Марины. Семь утра. Обычный день начинается.

А я лежу и думаю о том, что через несколько часов схожу в больницу, проведу обход, приму пациентов. Потом домой, ужин, телевизор, молчание. Обычная жизнь. Правильная жизнь. Жизнь, которую я выбрал двадцать пять лет назад.

Но почему тогда два часа в чужом доме показались мне ярче всех этих лет?

За стеной шаги — Марина встала. Сейчас пойдёт в ванную, потом на кухню ставить чайник. Привычный ритуал утра. Как кран капает — регулярно, монотонно, предсказуемо.

А у Ольги кран теперь не капает. Я починил.

Глава 5

Половина восьмого утра. Сижу в своём кабинете в больнице, делаю вид, что изучаю карты пациентов. А сам думаю о том, как Алёшка слушал моё сердце и решил меня «усыновить». Как Маша серьёзно держала фонарик, пока я чинил кран. Как Ольга обнимала на прощание — просто, от души, без расчёта.

— Алексей Петрович? — в дверь заглядывает Татьяна Ивановна Петрова. — У вас всё в порядке?

— Да, конечно. А что?

— Да вы какой-то… — она ищет слова, — светлый что ли. Будто хорошо выспались. А я знаю, что ночью вызов был.

— Нормально спал. Ночной вызов был к ребёнку, ничего сложного.

Татьяна садится напротив, изучающе смотрит. Пятьдесят лет, медсестра с огромным стажем, повидала всякого. Людей чувствует насквозь.

— К какому ребёнку, если не секрет?

— К сыну Ольги Смирновой. Простуда обычная.

— А-а, Олечка. — В её голосе что-то понимающее. — Хорошая женщина. Одна троих растит, не жалуется.

— Да, дети у неё хорошие.

— Алексей Петрович, — Татьяна наклоняется вперёд, голос становится серьёзным. — Не торопитесь с решениями. Жизнь штука сложная, а семья…

— О каких решениях вы говорите?

— Не знаю о каких. Но вижу — что-то в вас изменилось. За одну ночь люди не меняются просто так.

Почему она так смотрит? Неужели настолько заметно? Но что заметно — что я впервые за годы чувствовал себя нужным не как кормилец, а как человек? Что детские объятия согрели больше, чем жена за месяц? Что два часа в чужом доме показались ярче двадцати пяти лет брака?

— Татьяна Ивановна, у меня всё нормально. Просто устал от недосыпа.

— Как скажете. — Она встаёт, но в дверях оборачивается. — Только помните: то, что кажется лёгким, часто оборачивается самым тяжёлым.

Остаюсь один. За окном солнечный майский день — сегодня у Кати выпускной. Мы с Мариной планировали этот день месяцами: платье купили, в ресторане столик заказали, фотографа наняли. Венец нашего семейного счастья. Дочь заканчивает школу с медалью и уже получила право поступить в медицинский без вступительных. Всё, к чему стремились годами, почти оформлено.

Так почему же мне хочется не домой к семейному празднику, а туда, где меня вчера обнимал кудрявый мальчишка и называл дядей Лёшей?

К двум часам приезжаю домой. В доме суета — Марина гладит Катино платье, белое, торжественное, с кружевными рукавами. Дочь носится между комнатами, что-то ищет, примеряет туфли.

— Пап! — она обнимает меня, сияющая. — Ты представляешь, сегодня последний день в школе! Завтра я уже не школьница!

— Представляю, солнышко. Волнуешься?

— Конечно! А ты? Ты же будешь гордиться своей дочерью-медалисткой?

— Буду. Очень буду.

Иду в спальню переодеться. Марина стоит у гладильной доски спиной ко мне, водит утюгом по белой ткани. Шипение пара, запах крахмала, солнечный свет в окне — казалось бы, идеальная картина домашнего уюта. Но между нами висит вчерашняя ссора, невысказанные претензии, холодное молчание.

— Платье красивое получилось, — говорю, снимая рубашку.

— Да. Катя будет самой красивой.

Бросаю рубашку в корзину для белья. Марина машинально берёт её, чтобы отсортировать для стирки, и вдруг замирает. Подносит к лицу, принюхивается. Лицо каменеет.

— Лёша.

— Что?

Она поворачивается ко мне, в руках моя рубашка. Глаза холодные, как зимнее небо.

— От тебя пахнет чужим ребёнком и… женщиной.

Сердце пропускает удар. Я знал, что это может случиться. Запах детского мыла, духов, домашнего уюта — всё это въелось в ткань. Улика.

— Марин, я же говорил, был ночью у больного ребёнка…

— У какого ребёнка? — Она делает шаг ко мне, рубашка в её руках, как обвинительный документ. — Кто она, Алексей? И почему ты вернулся таким… другим?

— Ольга Смирнова. Её сын Петя заболел, она попросила о помощи.

— Ольга Смирнова. — Она произносит имя медленно, смакуя каждый слог. — Та самая разведёнка из магазина. Которая троих детей нарожала от разных мужиков.

— Не говори так! Ты её не знаешь!

— А ты знаешь? — Марина бросает рубашку на пол. — За одну ночь узнал лучше, чем жену за двадцать пять лет?

— Я лечил её ребёнка! Это моя работа!

— Работа? — Она смеётся, но смех этот горький, как полынь. — Значит, для чужих детей ты встаёшь посреди ночи, а для собственной дочери в выпускной день места не нашёл вчера? Где ты был, когда она плакала от счастья? Где ты был, когда ей нужен был отец?

— Я вернулся! Мы поздравили её!

— Ты вернулся, когда она уже спала! А сегодня встаёшь ни свет ни заря и бежишь к той… к той женщине!

В её голосе столько боли, столько накопившейся обиды, что хочется обнять её, сказать, что всё будет хорошо. Но не могу. Потому что знаю — ничего не будет хорошо. Потому что она права. И это хуже всего.

— Марин, послушай…

— Нет, ты послушай! — Она показывает на рубашку. — Запах чужой женщины на твоей одежде. Ты думаешь, я дура? Думаешь, не понимаю, что происходит?

— Ничего не происходит!

— Правда? А почему ты светишься после ночи у неё? Почему ты впервые за месяцы выглядишь живым?

Попадание в цель. Я молчу, не знаю, что ответить. Потому что она права. Потому что вчера ночью, в том доме за речкой, я действительно почувствовал себя живым.

— Мам?