Клуб рогатых жён - Анна Гром

Тем более, я хочу есть, а дома меня ждёт ужин из ресторана.

Глава 6

Как выглядит утро первого января здорового человека?

Это хрустальная тишина, разлитая в морозном воздухе. Это тяжелый графин с ледяной водой на прикроватной тумбе, глоток которой возвращает к жизни. Это неспешная разминка под аккомпанемент заснеженных туй и елей, замерших в палисаднике, словно стражи ушедшего года. А после — завтрак, собранный из осколков праздничного пиршества: индейка, пропитавшаяся терпким гранатовым соком, и салат, где сладость груши спорит с остротой горгонзолы. Впереди маячит прогулка по хрустящему снегу, или киносеанс, или поездка к ближайшему горнолыжному спуску. Работать сегодня не буду, как и все предыдущие годы, ведь кофейни открываются только с двенадцати дня.

Но так было тогда.

А сейчас, в год Красной Огненной Лошади всё кардинально изменилось. Лошадка стояла передо мной и нервно била копытом, высекая искры из паркета, и заставляла меня делать выбор — или я поскачу на ней, или она поскачет по мне.

Антона всё ещё не было дома. Неужели праздник у соседей всё ещё продолжается?

Огромный дом, который мы покупали как будущее родовое гнездо, теперь казался гулким музеем, где меня, случайного посетителя, заперли на ночь забывчивые охранники. Мы мечтали о детском смехе, о собаке, бегающей по лужайке, о надувном бассейне и горках. А получили пустоту, заполненную призраками.

Перед глазами навязчиво всплывал образ соседки Ирины, чей тонкий палец кокетливо касался подбородка моего мужа, и Наташки, ряженой в костюм горничной.

Рожать детей в таком гадюшнике? Нет, отменяется. Я хочу отсюда съехать.

Антон возвращается тогда, когда я собираюсь выйти и прогуляться по посёлку. Я стою в шубе — да-да, я всё-таки вытащила эту клятую шубу преткновения — а он в одном пиджаке, с перекошенной бабочкой, помятый и серый, но с подозрительно сверкающими глазами и зрачками размером с блюдце.

Так выглядит первое января «курильщика».

— Ну как погулял? — мой голос звучит суше, чем прошлогодний лист.

— Отлично. — выдыхает он, обдавая меня тошнотворно-сладкой смесью дорогого парфюма, пота и перегара. — Это самый шикарный Новый Год в моей жизни!

О да, все наши с ним праздники тут же померкли перед этим вселенским великолепием!

— Жаль, ты не пришла, — добавляет он, пытаясь сфокусировать на мне взгляд. В его глазах, где зрачки поглощают радужку, нет ни капли вины — только мутная эйфория.

— А я приходила, — язвительно отвечаю я и вижу, как его сытая улыбка мучительно медленно, словно в замедленной съёмке превращается в почти искреннюю маску удивления.

— Да-а-а?! А я тебя не видел!

— Потому что ты обжимался возле кухни с хозяйкой вечера.

— Лер, ничего такого не было! Не придумывай! — он взмахивает руками, едва не задев вазу на консоли. В его голосе прорезаются нотки раздражения — так капризный ребенок злится, когда его ловят на лжи.

— Она тебя трогала! Руками за лицо!

— Слушай, Лер, ну она со всеми такая, — он снисходительно фыркает, словно объясняет прописные истины неразумному младенцу. — Ну она как кошечка, манкая такая, это образ у неё такой, ничего страшного…

— Знаешь, мне насрать кто там какой образ носит! — мой голос сорвался на резкий, вибрирующий звук. — Такое поведение неприемлемо и приравнивается к измене!

— Лера! — он выкрикивает это так, будто сейчас театрально приложит руку ко лбу и добавит «Побойся Бога». Что ему там подмешали? Это не мой муж. — Это не измена!

— А что, по-твоему, измена? — я срещиваю руки на груди, глядя на него с ледяным любопытством.

— Это когда влюбляешься, разводишься и уходишь к другой!

— А если просто с кем-то переспать, это не измена?!

Антон вдруг замолкает. Его напускная уверенность куда-то испаряется, он «тупит», глядя в пространство, а потом медленно опускает голову, пряча пустые глаза в пол. Тишина в прихожей становится такой густой, что ее можно резать ножом.

— Иногда нужно просто шире смотреть на вещи, Лера, — наконец выдаёт он, не поднимая головы. Его голос становится тихим, вкрадчивым. — Мы с тобой попали в мир, где людям позволено подниматься над толпой и самим вершить ту реальность, которую они хотят.

Он достаёт из кармана два плотных чёрных прямоугольника. Картон матовый, тяжелый, с золотым тиснением, он пах дорогой типографией.

— Сходи хотя бы сюда. Проникнись. Прочувствуй. Прикоснись к тем граням жизни, которые не доступны простым смертным. Ведь ты давно не простая смертная, Лер, а мыслишь скудными категориями плебеев.

На чёрных карточках было написано всего два слова. «Гадкий Сочельник». Ни номеров, ни адресов. Как секретный код, который знают только избранные.

Меня передёргивает. Оскорбление чувств верующих? Не слышали? Им настолько всё равно, или они настолько верят в свою исключительность, что считают, что им можно всё? Что ни один моральный закон им неподвластен?

— А ты у нас давно в вершители реальности заделался?

Моё раздражение взяло разгон не хуже, чем заряженный «Феррари». Какая-то беспросветнейшая глупость, оторванность от действительности, надменность, пафос… Это с ним так всегда было или я по своей неопытности и дурьей влюблённости не замечала очевидного?

— Это приглашение на вечеринку к Умару и Анжелике. Будет шестого января. Входные билеты стоят по ляму. Иринка сторговала нам один на двоих, всего лям.

— Миллион? — я повторяю это слово, пробуя его на вкус, как нечто совершенно абсурдное. — Миллион за вход на вечеринку?

Я настолько ошарашена этой цифрой, брошенной в лицо с такой легкостью, что у меня просто не находится жизненных сил на истерику. Которую следовало бы закатить. Я просто сдулась, как шарик, который забыли завязать.

— Да, Лер. Привыкай мыслить другими категориями, — он самодовольно выпрямляется, решив, что его аргумент победил.

— Я привыкаю мыслить о том, что нам надо развестись, Антон, — глухо отрезаю я.

— Лер... ты что, шутишь?! — в его голосе впервые за это утро звучит настоящий, неприкрытый страх.

Он замирает, и его лицо, еще секунду назад сиявшее превосходством, вдруг вытягивается и бледнеет, а у меня внутри лавой бурлит и пузырится злоба. Я очень хорошо помню нищее детство и банановую палатку, и до сих пор мне бывает за это стыдно. Но теперь я понимаю, не нищего прошлого надо стыдиться.

Стыдиться нужно той звенящей пустоты, которая образуется внутри, когда ты начинаешь