Клуб рогатых жён - Анна Гром

— Антон, ты сошёл с ума. И это не фигура речи, у тебя конкретно потекла крыша на фоне успеха. Только вот я тут большого успеха не вижу.

— Ты не понимаешь, там столько серьёзных людей будет. Такие связи для нас...

— Половые только если, — едко хмыкаю я, заворачиваясь в шубу, пахнущую пыльной шерстью бедных убитых животных. Опять же, это подарок Антона. Нахрен мне не сдалась шуба из рыси, я нормально в пухане гоняю.

— Лер, я люблю тебя. Давай пожалуйста не будем… — Антон встаёт на колени и чуть ли не роняет слезу. В его глазах плещется дикий ужас вперемешку с отголосками употреблённого. И я почти ему верю. Он обещает мне не общаться с Ириной и не ходить на сомнительные тусовки.

А шестого числа волею судьбы я вхожу фатально не в ту дверь.

Глава 7

Всё начинается с того, что пятого числа Антону привозят смокинг от «Бриони». Это его первый костюм от этой люксовой марки. На ценнике красноречиво и издевательски страшными чёрными буквами зияет цифра семьсот семьдесят тысяч.

У меня глаза чуть не вытекли, когда я получила пакет от курьера.

— Это для симпозиума банкиров, — с широкой улыбкой произносит Антон и забирает пакет у меня из рук.

Уже тогда я начинала понимать, что он врёт. Но я всё ещё не хотела снимать пасту карбонара со ушей. Или не видела в этом смысла. Пока.

Я превратилась в стороннего наблюдателя, стараясь отключиться эмоционально. Привычка верить в лучшее истиралась, сменяясь девизом «Надейся на лучшее, но готовься к худшему». Я до последнего хотела верить клятвенным обещаниям мужа, хотела верить в его любовь и в то, что важна ему. Хотела надеяться, что мои слова и чувства для него не пустой звук.

Антон взлетает на свой личный Олимп, оставляя меня далеко у подножия. Я не стремлюсь за ним — знаю, чувствую кожей, что обожгу крылья, как Икар, и камнем рухну вниз. Если он так жаждет падения, разве в моих силах его удержать?

Он надевает свой Бриони и швейцарские часы — подарок отца за полмиллиона. От него до тошноты разит ароматом "Имаджинариумом" от "Луи Виттон". Этот парфюм, купленный со скидкой за девяносто пять тысяч, я ненавижу каждой клеткой тела; у меня на него физическая аллергия. Когда он целует меня на прощание и садится в такси, внутри окончательно кристаллизуется правда: он меня обманул.

Как только машина скрывается за поворотом, я медленно, с достоинством обреченной Анны Болейн, идущей на эшафот, направляюсь в гардеробную. Достаю из корзины для химчистки его новогодний костюм и запускаю руку в карман. Пальцы нащупывают карточку с дорогим шелковым тиснением. Я лихорадочно ищу вторую, но ее нет.

Антон уехал не на симпозиум. Его цель — Гадкий Сочельник.

Я должна увидеть это своими глазами. Чтобы окончательно поставить точку. Чтобы больше не поддаваться на пустые клятвы и не позволять пускать себе пыль в глаза. Мне нужно убедиться, что того человека, за которого я выходила замуж, больше не существует.

Длинное летящее платье из черного шелка, злосчастная рысья шуба и тонкие шпильки. В кулаке — ключи от «Мерседеса». Я двигалась по идеально вычищенным дорожкам элитного поселка, словно хищница в засаде, стараясь не нарушать звенящую тишину этого места. Коммунальные службы здесь не знали каникул, в отличие от здравого смысла. Я не знала точного адреса, но интуиция безошибочно вела меня туда, где за высокими заборами пульсировало чужое, ужасающее веселье.

На входе встречает охрана, берет карточку, просвечивает меня до трусов, оповещает, что все электронные устройства, телефоны, ноуты, камеры, наушники и прочее проносить категорически запрещено, изымают у меня телефон и брелок от машины. Выдают простую чёрную карнавальную маску

Охранник со второго поста, не спрашивая разрешения, подставил локоть и повел меня под своды уличной арки. Она была сплетена из черных роз, плетями висящих на кованых решётках. Цветы подсвечивались изнутри багровыми фонариками. Казалось, розы истекают свежей кровью.

У входа в дом третий кордон у меня ещё раз проверяет карточку, выдаёт мне бархатный мешочек и вручает бокал с прозрачной жидкостью. Я взяла всё, но пить не стала. Оставила неизвестный мне напиток на ближайшую горизонтальную поверхность, раскрыла мешочек. Внутри мешочка– золотой контейнер, в контейнере — капсулы. Будто Кощеева смерть в миниатюре. И ещё что-то шуршащее — оказалось, презервативы.

И у меня всё рушится внутри.

Только теперь я осознала, что вокруг — люди. Десятки теней в масках. Мужчины в дорогих костюмах и женщины, чей дресс-код варьировался от вечерних платьев до кружевного белья с чулками.

Но настоящий ужас внушают официанты. Они абсолютно голые. Мужчины и женщины, лишенные даже намека на стыд, снуют между гостями. Я невольно фиксирую взглядом мужские тела — их достоинства в разной степени готовности, от агрессивно выставленных вперед «орудий» до скучающе покачивающихся в такт шагам — видимо, на настроению. Воздух кажется густым, как мазут. Я проваливаюсь в него, застреваю, каждое движение дается с трудом, будто я иду по колено в липкой смоле.

Маски здесь были лишь формальностью, они ничего не скрывали. В одной из фигур я с содроганием узнала ту самую женщину-нотариуса, о которой твердила Ирина. На её дряблом, расплывшемся теле колыхался прозрачный пеньюар, обнажая всё то, что должно было остаться скрытым. Недалеко от неё танцует её супруг, всегда тихий и задавленный этой властной женщиной, теперь он отрывается на танцполе в компании двух совершенно голых девушек. Я спешно отвела глаза, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Это был не праздник. Это был спуск в ад.

Включается слух. Ритмичная музыка бьет басами прямо в грудину, выбивая естественный сердечный ритм. Дым-машина выплевывает облака химозной взвеси, а лучи прожекторов чиркают по глазам, словно острые лезвия. Этот хаос света и звука гонит меня вперед, в самую гущу тел, копошащихся, словно черви в клубке. Прямо по курсу диване, на нём — два здоровенных кавказца, а между ними — женщина с острой восточной красотой. Дилара. С мужем и его "почти братом". С которым у них "всё общее". На ней нет платья, только хитросплетение кожаных ремней, впивающихся в голую плоть. Её руки… я не вижу её рук. Они потеряны где-то в паховой тьме у этих двух мужчин.

Людей много. Непозволительно много для такой вечеринки. Каждая пара глаз, пара рук и ног смешивается с вязким, терпким мазутом, который чёрной копотью