Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

безукоризненно застёгнутый, пуговицы начищены и отливают серебром, идеально белый галстук выглядывает из-под воротничка. Лицо — непроницаемое. Увидев её, он не удивился, или, во всяком случае, ничем не показал этого.

— Княжна, — сказал он.

— Граф, — ответила Лиза.

Она смотрела на людей в тёмных мундирах.

— Тайная экспедиция, — заключила она. — Вы занимаетесь политическим сыском.

—Невероятная осведомленность, — съязвил Верский.––Всегда отмечал вашу любовь озвучивать очевидное.

— Ректор университета скончался у себя в кабинете. Это не дело для политического сыска.

— Вы, должно быть, удивитесь, но обстоятельства иногда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

— Я не удивлюсь, — сказала Лиза. — Я спрошу прямо: что вы здесь делаете?

Верский прошёл к столу, мельком оглядел бумаги — именно мельком, так, что непонятно было, видит ли он что-нибудь вообще, или просто привычка — и остановился у книжной полки.

— Прямые вопросы, — сказал он, — предполагают, что собеседник расположен к прямым ответам.

— А вы не расположены?

— Я расположен к точным ответам. Это несколько другое. — Он взял с полки какой-то том, посмотрел на корешок и поставил обратно. — Скажите лучше, что вы успели просмотреть за то время, пока здесь сидели?

Лиза чуть помедлила.

— Переписку.

— Всю?

— Часть.

Верский повернулся к ней. Выражение лица у него не изменилось — оно у него вообще почти никогда не менялось, это Лиза помнила ещё по лекциям, — но взгляд его стал чуть внимательнее.

— Что именно вас заинтересовало?

— Письмо без подписи, — сказала Лиза. — Только инициал.

Молчание длилось секунды три.

— Ясно, — сказал Верский.

— Мне не вполне, — ответила Лиза. — Вы не объясните, почему сочли возможным вести переговоры с дядюшкой, не удосужившись прежде переговорить со мной?

Один из людей в тёмных мундирах кашлянул. Верский посмотрел на него, и тот немедленно нашёл причину изучить противоположную стену.

— Это вопрос протокола, — сказал Верский.

— Это вопрос элементарной вежливости.

— Похвально, что вы их разграничиваете, — он снова взял с полки книгу, на этот раз, кажется, просто чтобы занять руки. — Переговоры с опекуном — стандартный порядок в подобных делах. Ваше мнение было бы следующим этапом.

— Следующим, — повторила Лиза.

— Именно.

— То есть не первым.

— Логика у вас безукоризненная, — Верский вновь издевался — Это всегда было вашей сильной стороной, в отличие от практической части.

Лиза почувствовала, как что-то внутри отчётливо дёрнулось.

— Моя практическая часть на второй ступени получила оценку «весьма похвально».

— От профессора Ильинского, который засчитывал работы по принципу искренности намерений.

— А от вас — незачёт без внятных объяснений.

— Объяснения были вполне внятными. Вы просто сочли их несправедливыми.

— Потому что они такими и были.

Верский поставил книгу на место и посмотрел на неё с тем выражением, которое Лиза про себя всегда называла «кафедральным» — чуть отстранённым, чуть скучающим, как у человека, который уже знает ответ, но ждёт, когда собеседник сам до него доберётся.

— Мы можем продолжить этот разговор в другой раз, — сказал он. — Сейчас мне нужно осмотреть кабинет. Я попрошу вас не касаться больше бумаг и не покидать дома.

— Вы меня задерживаете?

— Я прошу вас оставаться в пределах дома до утра. Это разные вещи. И если хотите знать, эта просьба ––Верский сделал акцент на последнем слове ––более относится к вопросу обеспечения вашей безопасности, нежели с чем-то иным.

Лиза отправилась в приготовленную ей опочивальню. Сон никак не приходил, беспокойный ум отказывался успокоиться и отдохнуть. Лизу то душили слезы, то охватывала странная опатия, мысли в голову приходили хаотично и беспорядочно. Вдруг она вспомнила, что завтра к дяде должен был прийти Гриша, и надо бы утром первым делом отправить ему письмо о случившемся. Не оставляли и мысли о еще однои неожиданном претенденте на её руку. За окном горел фонарь, и в его свете было видно, как по двору идут ещё двое в тёмных мундирах — к боковому входу, к лестнице, ведущей в жилые покои. Тайная экспедиция работала аккуратно и быстро. Лиза смотрела на них и думала, что Верский появился в их доме слишком скоро. Путь от Зимнего должен был занять гораздо больше времени.

Глава 4

Глава 4

Дядю хоронили в пятницу. Хмурое петербургское небо казалось, само не могло решить плакать ему или нет. Снег шёл вперемешку с дождём, таял на чёрных плечах сюртуков ещё до того, как успевал лечь, и студенты, которых собралось никак не меньше сотни, стояли с непокрытыми головами, держа треуголки в опущенных руках.

Лиза стояла у гроба и принимала соболезнования. Рядом, Гриша и Аннушка Устюговы с отцом, на правах давних друзей семьи.

— Афанасий Петрович был настоящим светочем науки, — говорил профессор Брянский, пожимая её руку обеими своими — сухими, в старческих пятнах. — Мы все осиротели, Елизавета Михайловна. Все до единого.

Она кивала. Благодарила. Кивала снова.

Рядом переминался с ноги на ногу Миша Горецкий, один из любимчиков дяди, частенько бывавший у него на приемах. Круглолицый и всегда немного растерянный, он смотрел в землю с таким видом, будто сам был в чём-то виноват. За ним выстроилась вся его группа: Сева Ольховский с красными глазами, он, кажется, действительно плакал, Павел Лапухин в слишком легком для погоды сюртуке тонкой шерсти. Присутствовали и студентки женского отделения. Наташа Пряхина в трауре, который ей неожиданно шёл, Анна Петровицкая, кажется больше заинтересованая присутствующими высокопоставленными чиновниками, нежели прощанием с усопшим. и ещё с десяток лиц, которые Лиза знала по аудиториям, по коридорам, по ранним завтракам в университетской трапезной.

— Он так верил в ваш дар, — шепнула Наташа, обнимая её. — Так говорил о вас.

Лиза сжала её руку и отпустила.

Она не плакала. Не потому, что не хотела, просто слёзы куда-то ушли ещё в первые сутки, выплеснулись разом ночью. Тогда, отправившись по приказу Верского в свою опочивальню в дядином доме, она быстро оставила попытки уснуть, уселась напротив камина с еле тлящими углями, обхватив колени руками и дала волю слезам. Теперь внутри было что-то другое — не пустота даже, а что-то похожее на очень тихий, очень ровный гул, как бывает перед грозой.

Дядю она любила. Это был тот редкий человек, рядом с которым можно было говорить о чём угодно — о теории связанных