Герцог и гувернантка - Элоиза Джеймс

class="p1">— А моей мачехе известно, что манеры у Артемизии хуже, чем у дочки бакалейщика? — спросил он, решив перевести разговор ближе к реальности — реальности, в которой Диане придется покинуть замок. Недопустимо, чтобы его бывшая невеста трудилась прислугой у его отца и мачехи. «Так не делается», — сказала бы его собственная гувернантка.

— Должно быть, вы очень на меня разгневаны, раз сочли нужным упомянуть моего деда, — ответила Диана, смело взглянув ему в лицо. — До сих пор вы, в отличие от многих в высшем обществе, никогда не высмеивали мое неблагородное происхождение.

— Если вы увидели в моих словах намек на своего деда, прошу простить. Просто, не подумав, употребил расхожее выражение.

— Интересно, почему воплощением дурных манер считаются бакалейщики, а не, например, угольщики? — с грустной улыбкой заметила Диана.

Норт редко терялся, но сейчас понял, что не знает, что сказать. Улыбка Дианы, то, как смело и уверенно она держится, наконец, полная несхожесть с девушкой, на которой он едва не женился, — все это ставило его в тупик. Он даже не помнил, о чем спросил: почему-то разговор вдруг перешел в другое русло. Как видно, она мастерица менять тему!

— Я не стыжусь своего деда, — добавила Диана, наморщив нос, и эта гримаска показалась ему очаровательной. — Хотя, наверное, раз уж стала гувернанткой, манеры Арти и меня должны ужасать. Но, знаете, поэтому детей и держат в детской. Чтобы никто не догадался, что они еще не выучились хорошим манерам, — а точнее, чтобы не приходилось терпеть их общество.

Да, ее улыбку он помнил. В первый раз он увидел Диану так: вошел в бальный зал — и сразу увидел, как незнакомая молодая дама говорит своему спутнику что-то такое, из-за чего он покатывается от хохота.

И Диана смеялась вместе с ним: не сдавленным, тут же умирающим «благопристойным» дамским смешком, а во весь голос, звонко и весело. Окинув ее внимательным взглядом, Норт оценил стройную фигуру и личико сердечком. Но не это его привлекло — привлек смех и пухлые губы, словно созданные для улыбки.

С самой первой минуты он возжелал ее так страстно и неотступно, как мало чего в жизни желал. Пожалуй, с такой же силой на поле боя он хотел остаться в живых.

— Что же касается воспитания Арти, боюсь, пока что сосредоточенности у нее не больше, чем у канарейки, а терпения меньше, чем у разъяренного быка, — продолжала Диана. — Я пыталась научить ее реверансу, но ножки у нее пока слишком пухлые и не гнутся как надо.

— Под ваше описание подходят все дети нашего отца в этом возрасте, — заметил Норт.

Диана сцепила руки за спиной и снова взглянула ему в глаза.

— Много ночей я провела без сна, думая о том, как бесчестно поступила с вами, вашей семьей, со всем вашим домом, где от всех встречала только доброту.

Норт понял вдруг: ему совсем не по душе, как она к нему обращается. Словно к какому-то престарелому дядюшке.

— Что сделано, то сделано, — прервал он ее. — А теперь…

— Вот почему я никогда не захожу в детскую! — послышался от двери громкий голос леди Ноув. Она стояла на пороге, держась за сердце, и обозревала окружающий беспорядок. — Это что, опрокинутый горшок? Ох, так и есть! — ответила она сама себе. — А это кто — неужто мой любимый племянник, который вернулся с другого конца света, а к старой тетке так и не заглянул? Точно, это он!

Норт заулыбался и, шагнув к тетушке, заключил ее в объятия.

С внешностью леди Ноув не повезло: она вышла копией своего брата-герцога. Такая же высокая, широкоплечая, с таким же аристократическим носом. Но что значит внешность для всех, кто любил ее кипучую доброту!

— Тетушка Ноув, я собирался переодеться, смыть с себя дорожную грязь, а потом уж идти здороваться!

Она обхватила его ладонями за щеки, вгляделась в глаза.

— Скажи правду, милый мой: ты вернулся невредимым?

— Да, — коротко ответил Норт, остро сознавая, что это не совсем, правда. Верно, он не потерял на войне ни руку, ни ногу, ни даже рассудок. Но сон теперь бежит от него. Как и способность наслаждаться вкусной едой и женщинами.

Тетушка опустила руки.

— Бессмысленная, бесплодная война! Как не понимают этого наши парламентские ослы? Твой отец столько сил положил, чтобы их убедить в этом, но все без толку!

Выходя в отставку, Норт как нельзя более ясно изложил в министерстве свои побуждения. Но те дурни, что его слушали, сами никогда не бывали в колониях. Они не понимали, что американские солдаты всей душой жаждут свободы, а их полководец хитер и изворотлив. Вдалеке от крови и дыма сражений эти ослы — по удачному выражению его тетушки — расставляли и передвигали полки с увлечением мальчиков, играющих в солдатики.

— Что ж, по крайней мере, для тебя война позади, — наморщив нос, добавила тетушка. — Диана, дорогая моя, откуда эта кошмарная вонь?

— Прошу прощения, миледи, — ответила Диана, приседая в глубоком реверансе.

Мгновенно, не раздумывая, Норт протянул руки и поднял ее.

— Не надо!

— В этом доме я прислуга, — порозовев, ответила Диана.

— Вовсе нет! — решительно ответил он. И сразу, чтобы не успеть передумать, сорвал с ее головы огромный муслиновый чепец, место которому где-нибудь под лестницей, а не на голове у леди. — Неважно, сколько времени вы проводите в детской; вы не должны разговаривать с моей тетушкой — или с Призмом, коль уж на то пошло — как служанка.

— Но я и есть служанка!

— Норт, она упряма как мул, — вмешалась леди Ноув. — Я не смогла ее переубедить, и ты не сможешь.

Норт хмуро взглянул на Диану:

— Я не позволю своей неве… бывшей невесте сделаться прислугой в моем собственном доме!

— Но я уже здесь, — ответила Диана. — И все привыкли.

— Ну не то чтобы все, — вставила леди Ноув. — Если ты, Норт, еще не слышал соображений Будла на этот счет, то непременно услышишь.

— Вам нельзя оставаться в таком положении! — повторил Норт, чувствуя, что стоит подчеркнуть очевидное.

В глазах Дианы мелькнуло какое-то чувство, которого он не сумел расшифровать.

— Согласна с вами. И мне, право, очень жаль…

Какой раз по счету она извиняется — седьмой? Если ее не остановить, пожалуй, будет каяться до вечера!

— Норт, по-моему, Диана опасается, что разбила тебе сердце, — вставила тетушка Ноув; глаза ее лукаво блестели.

— Позвольте заверить, мое сердце едва ли способно разбиться, — ответил Норт, а затем добавил, усмехнувшись: — Пожалуй, пострадала гордость; но, возможно, это пошло мне только на пользу.

— Несомненно! — со смешком ответила его тетушка.

Диана снова