Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

только белую прядку. Я начала видеть — его. Мужчину. Тридцать лет. Смуглого. Черноволосого. С разными глазами. С белой прядкой. С руками, которые лечат. С голосом, который успокаивает. С взглядом, который... Что? Что в этом взгляде? Я не понимала. Но чувствовала: что-то. Что-то, чего не было раньше. Что-то, что появилось. Между нами. В этих ночах. В этих отварах. В этих компрессах. В этих руках.

Он тоже видел меня. Я чувствовала. Он смотрел. Дольше, чем нужно. Ближе, чем нужно. Он касался. Медленнее, чем нужно. Он держал мою руку. Дольше, чем нужно. И когда думал, что я сплю, он смотрел на меня. Долго. Внимательно. Как будто видел что-то. Что-то, чего я не видела в себе. Что-то, что его держало. Притягивало. Он отводил глаза. Быстро. Слишком быстро. Но я замечала. И чувствовала: что-то. Что-то между нами. Что-то, что ещё не имеет названия. Но уже есть. Уже живёт. Уже дышит.

В скоре я села сама. Без его помощи. Медленно. Осторожно. Но смогла. Спина ныла. Руки дрожали. Но я сидела. И смотрела на него. Он стоял у печи. Спиной. Что-то мешал. В чугунке. Я смотрела на его спину. На его плечи. На белую прядку. И думала: «Кто ты? Почему ты здесь? Почему ты лечишь меня? Почему ты смотришь на меня так? Как будто я — не просто больная. Не просто чужая. Как будто я — что-то большее. Что-то, чего я сама не понимаю».

— Арсений, — позвала я. Тихо. Голос был хриплый. Но уже не чужой. Мой.

Он обернулся. Посмотрел на меня. Карий глаз — тёплый. Зелёный — холодный. И оба — на меня. И в них — что-то. Что-то, чего я не видела раньше. Радость? Облегчение? Или что-то ещё. Что-то, что он прятал. Но не мог спрятать.

— Сидишь, — сказал он. — Хорошо. Это — хорошо.

Он подошёл. Сел рядом. На лавку. Ближе, чем нужно. Так, что я почувствовала его запах. Дым. Травы. Что-то ещё. Что-то мужское. Что-то тёплое. Он посмотрел на меня. Долго.

— Ещё немного, — сказал он. — И ты встанешь. Совсем. Я обещаю.

— Спасибо, — прошептала я. — За всё. За ночи. За отвары. За... — я замолчала. Не знала, как сказать. Не знала, что сказать. Просто смотрела на него. И он смотрел на меня. Долго. Молча. И в этом молчании было что-то. Что-то большее, чем слова. Что-то, что мы оба чувствовали. Но не говорили. Потому что рано. Потому что не время. Потому что — потом.

Он улыбнулся. Криво. Но тепло. И взял мою руку. Своей. Большой. Смуглой. Мужской. И мы сидели так. Долго. Молча. Смотрели на огонь. В печи.

Ещё через три дня он сказал:

— Пора в баню.

Я посмотрела на него. Не поняла.

— В баню? — переспросила я. — Зачем?

— Затем, — ответил он. — Ты неделю в поту. Не мытая. Не пареная. Жаба ушла. Но тело — слабое. Дурное. Надо выпарить. Надо вымыть. Надо выгнать всё. Что осталось. Иначе — вернётся.

Я молчала. Долго. Смотрела на него. На его разные глаза. На белую прядку. И думала: «Он прав. Надо. Но... я не могу. Я слабая. Я не дойду. Я не выдержу. И... и как? При нём? Он же... он же мужчина. А я...»

Он понял. Без слов. По глазам. По лицу. По тому, как я сжалась. Он улыбнулся. Криво. Но мягко.

— Не бойся, — сказал он. — Я не смотрю. Я — ведьмак я же тебя лечу. Всё. Остальное — не важно.

Я кивнула. Потому что знала: он прав. Надо. И потому что — доверяла. Ему. Единственному. В этом мире. В этом времени. В этой жизни.

Он помог мне встать. Я держалась за его руку. Крепко. Как за единственное, что держит на земле. Мы вышли из дома. На улицу. Баня стояла поодаль. Маленькая. Бревенчатая. С низкой дверью. С дымком из трубы. Он затопил её с утра. Я не знала. Он всё сделал. Пока я спала. Пока я не видела.

Мы шли медленно. Я еле передвигала ноги. Он поддерживал. За локоть. За талию. За руку. Он не торопил. Не тянул. Просто шёл рядом. И держал. Крепко. Надёжно. Как будто я — хрустальная. Как будто я — драгоценная. Как будто я — его.

В бане было жарко. Парно. Пахло берёзой. И травами. Он помог мне сесть на лавку. Потом вышел. На минуту. Я слышала: он что-то делает. За дверью. Шелестит. Звенит. Вода. Ведра.

Вернулся. В руках — ковш. С водой. Горячей. И веник. Берёзовый. Свежий. Пахучий.

— Ложись, — сказал он. — На лавку. На живот. Буду парить.

Я легла. Медленно. Осторожно. Щека — на дерево. Тёплое. Гладкое. Пахнет берёзой. И дымом. И им. Я закрыла глаза. И почувствовала: его руки. На спине. Мокрые. Горячие. Веник. Лёгкий. Быстрый. Он парил меня. Долго. Медленно. Сверху вниз. Вдоль позвоночника. По лопаткам. По бокам. Он не говорил. Только парил. И дышал. Тяжело. Как будто ему было трудно. Как будто он боролся с собой. Как будто он делал что-то, что давалось ему не легко. Но делал. Потому что надо. Потому что — лечил.

Потом он взял ковш. И полил меня. Горячей водой. Медленно. По спине. По плечам. По шее. Вода стекала. Жгла. Но это было хорошо. Это было — жизнь. Это было — очищение. Он лил и лил. И что-то шептал. Тихо. Под нос. Заговор. Или молитву. Или просто слова. Которые я не понимала. Но слышала как речь текла плавно с добром.Слова — лечат.

Потом он сказал:

— Всё. Хватит. Одевайся. Я выйду.

Он вышел. Я осталась одна. В бане. В пару. В тепле. Я лежала. И чувствовала: тело. Моё тело. Оно стало другим. Лёгким. Чистым. Живым. Как будто жаба вышла. Вся. До конца. Как будто вода смыла не только пот. Но и боль. И слабость. И страх. Я медленно села. Потом встала. Ноги держали. Руки не дрожали. Я сделала шаг. Потом ещё один. Потом ещё. Я шла. Сама. Без его руки. И это было — чудо. Маленькое. Но чудо.

Я оделась. Медленно. Вышла. Он ждал. На улице. Спиной. Смотрел на лес. На сосны. На небо. Я подошла. Встала рядом. Он обернулся. Посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Карий глаз — тёплый. Зелёный — холодный. И в них — что-то. Что-то, чего я не видела раньше. Радость. Настоящая. Не кривая. Не горькая. Просто — радость.

— Стоишь, — сказал он. — Сама. Хорошо.

— Стою, — ответила я. — Сама.

Он