Месть и любовь травницы - Эмма Серсанд

Чем старше дерево, тем более жгучей и ароматной была его кора и это дерево было очень ценным.

– Я произвел подсчет, у меня есть 60 медных монет, – Голос пекаря прервал мои воспоминания.

Я задумалась. Связка уже высушенной коры могла стоить от 100 до 300 медных монет. Он, конечно, занизил цену, но не так сильно, как я ожидала.

Дневной заработок простого рабочего в городе стоил 10 монет, а в нашей деревне и того меньше.

– Мне нужно несколько дней, чтобы правильно высушить сырье, – сказала я.

– Конечно-конечно, не торопись, – часто закивал пекарь.

Снятые куски коры сушили в тени на ветру, при высыхания кора сама собой сворачивалась в красивые трубки.

Пекарю я должна была принести либо эти твердые «свитки», либо уже измельченную в каменной ступке ароматную пыль.

– Значит, если погода будет благоволить, я принесу корицу через 4 дня.

Пекарь кивнул и когда я попросила, дал мне в аванс немного еды и гусиного жира, который был нужен мне для мази.

А я отправилась заготавливать пряность и для вида набрала и других трав, мне не хотелось слушать нотации матери после возвращения.

Когда я пришла домой, она привычно отругала меня за то, что мало работаю и много ем, хотя я уже несколько дней не ела те помои, что она для меня оставляла.

– Матушка, я пойду к себе, переберу травы, а потом посижу с отцом, – привычно поклонившись, я побежала на верх.

Я достала из корзинки лист лопуха, в который был завёрнут корень валерианы, и положила его на лежанку под подушку.

Валериана отгоняет дурные мысли. Её запах помогал мне заснуть в самые черные дни прошлой жизни, поможет и сейчас и не только в этом. Женьшень пах, я не думала, что мать может знать этот запах, но все же решила не рисковать.

Глава 7

Белену я спрятала в щель между стеной и печью – там, куда мать никогда не заглядывала.

Девясил положила отдельно, на полку, где хранила свои личные травы, те, о которых мать не знала.

Закат разливал багрянец по небу, завтра будет ветрено, это хорошо, корица быстрее просохнет, я перебирала травы, сортируя их по кучкам: для продажи, для отваров, для себя.

За стеной мать ругалась с соседкой. Брат храпел, напившись рисового вина. Отец кашлял в своей комнате сухо, надрывно, как прошлой зимой, когда мы думали, что он умрёт.

Я встала, сходила к нему, дала отвар. Он слабо улыбнулся, погладил меня по руке и прошептал:

– Добрая ты, доченька.

Не «никчемная обуза», как раньше. Просто «доченька», болея, он резко добрел ко мне, видимо, потому что больше никому до него не было дела.

Сегодня я добавила в вечерний отвар корень валерианы, три доли вместо одной. И щепотку хмеля, высушенного особым способом, чтоб не горчил. Он выпил полную пиалу не глядя, даже не спросив, что там.

– Пей, отец, – прошептала я, держа край пиалы. – Тебе это поможет спать.

Он улыбнулся и похлопал меня по руке сухой, шершавой ладонью.

Я подождала ещё немного. С десяток ударов сердца, а потом тихо поднялась, на цыпочках прошла к двери, выглянула в щель, мне нужно дождаться, когда все уснут, чтобы выполнить следующую часть моего плана, добраться до запретных записей отца, тех, где были рецепты ядов.

Я ждала, пока в большой комнате не стало темно. Храп брата раскатисто гулял по всему дому, мать тоже спала и сверчок за печкой скрипел свою ночную песнь ей в такт.

Я вернулась к отцу, осторожно обшарила его сундук, на самом дне, прикрытые потертой шкурой, лежали книги.

Не те, что стояли на полках в нашей лавке, не «Травник десяти провинций» и не «Основы врачевания», которые он заставлял меня переписывать, когда я была помладше, пока я не выучила их наизусть.

В сундуке были книги, к котором он запрещал мне прикасаться, и в прошлой жизни я послушно ни разу не открывала их.

Обложки из почерневшей кожи, без названий, пожелтевшие, шершавые страницы, я вытащила их, одну за другой, и разложила на полу, под луч луны из щелястого окна затянутого пергаментом.

Я провела пальцем по иероглифам на первой странице самой тонкой книги. Буквы прыгали в лунном свете, словно живые, отец не учил меня этим вещам и никогда не говорил, что у него есть эти книги.

В прошлой жизни я нашла их случайно, и он сильно отругал меня, тогда я испугалась и больше никогда их не трогала, глупая.

Сейчас я села на корточки, поудобнее пристроив книгу на коленях, и начала читать вслух, одними губами. Так отец говорил запоминать, когда шепчешь, слова входят в память глубже.

Настойка белого чемера.

Для приготовления измельченный корень чемера нужно кипятить в течение 5–6 часов, постоянно подливая воду. Добавить в вино или жидкий суп.

Смерть наступает через два часа. Симптомы: рвота, холодный пот, замедление дыхания до полной остановки. Противоядие: отвар корня солодки с имбирём, принятый не позже, чем через четверть часа после отравления.

Я закрыла глаза и повторила про себя. Белый чемер, варить, добавить в вино или суп. Солодка. Имбирь. Четверть часа.

Открыла книгу и перечитала снова, а потом ещё раз.

За окном заухал филин, где-то на деревне залаяла собака, я перевернула страницу и продолжила читать.

Я «переписала» в голову ещё три рецепта. Отвар из игл тиса, порошок гриба внезапной смерти, кровохлёбка с медным купоросом – не смертельно, но после такого человек никогда не сможет иметь детей.

Последнее я запомнила особенно тщательно.

Потому что госпожа Пэй, та самая «справедливая» жена, которая «обнаружила мой приворот» на своем муже, мечтала о наследнике.

В прошлой