История Кузькиной матери - Марьяна Брай

 Я смотрела вслед скрывающейся в ночной темноте карете. Последние слова о Василии эхом отдавались в голове. "Принесёт вам много радости…". Горький опыт последних дней говорил об обратном. Но в глубине души, несмотря на всю тревогу и сомнения, слова Елизаветы Глебовны рождали крохотный, но упрямо рвущийся на волю росток надежды. Я вернулась в дом, где Василий, наконец, сел рядом со мной. Он всё ещё выглядел очень серьёзным. Но пристальный взгляд, встретившийся с моим, был необыкновенно мягким.

Глава 52

Прошла пара дней, прежде чем гулкое эхо выстрела окончательно затихло в углах моего дома, а запах пороха и страха выветрился из памяти. Я, наконец, почувствовала, что всё становится относительно так, как прежде.

Дом перестал казаться осаждённой крепостью, снова превратившись в уютное гнездо. Утром, когда солнце только начало золотить морозные узоры на окнах, к нам приехал Василий. Он вошёл стремительно, по-деловому отряхивая снег с пальто, и выглядел настолько буднично, словно не было нескольких дней его отсутствия, не было той страшной ночи, погони и крови на снегу.

– Алла Кузьминишна, доброе утро, – кивнул он мне и тут же нахмурился, оглядываясь по сторонам. – А почему Кузьма ещё не готов к урокам? Мы теряем драгоценное время. Французские глаголы сами себя не выучат.

Я едва сдержала улыбку. Эта его нарочитая строгость, это возвращение к роли требовательного учителя действовало на меня лучше любой успокоительной микстуры.

Он строил мостик в нормальную жизнь. И я была благодарна ему за то, что он не заводил разговоров о пережитом ужасе, не смотрел на меня жалостливым взглядом. Я радовалась, что он так себя ведёт, и старалась подыграть, не подавая виду, как сильно колотится сердце от одного его присутствия.

– Сейчас, Василий Данилович, сейчас он спустится, – отозвалась я легко, словно мы просто обсуждали расписание.

Позже, за совместным обедом, когда звон приборов о фарфор казался самой громкой музыкой в комнате, я решилась нарушить молчание вопросом, который вертелся на языке.

– Как поживает ваша матушка, Василий Данилович? Как её здоровье? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал светски вежливо, но пальцы невольно сжали салфетку.

Он оторвался от жаркого, и на мгновение в глазах мужчины мелькнула теплота.

– Поправляется, – ответил он уверенно. – Доктор говорит, кризис миновал. Через пару дней ей уже можно будет вставать, хотя, признаться честно, она уже сейчас рвётся в бой.

Он сделал паузу, отложил вилку и посмотрел мне прямо в глаза.

– Особенно настойчиво она просит привезти её к вам, Алла. Матушка хочет лично выразить свою благодарность. И… – Василий чуть замялся, но продолжил твёрже: – …и извиниться. Она очень корит себя за то, что доверилась вашей сестре и позволила втянуть себя в эти интриги, – он замолчал буквально на пару секунд, опустив голову. Но тут же поднял глаза на меня и добавил: – я тоже не должен был идти у вас на поводу, не должен был бросать всё, как вы попросили… Ведь на самом деле вы этого не хотели?

Я отложила вилку, откашлялась и улыбнулась мужчине самой искренней, самой честной улыбкой.

Извинения от Марии Петровны… Это было настолько неожиданно, что я даже не сразу нашлась с ответом. Кажется, события той ночи перевернули не только мою жизнь, но и расстановку сил в их семье.

В душе затеплилось что-то приятное и уютное. Как я могла не понять, что эта, хоть и властная, самолюбивая женщина желала добра своему сыну? Ведь я тоже, наверное, согласилась бы на подлость, если бы хоть что-то угрожало моему ребёнку.

Пообещав подумать и выбрать время для визита, поспешила откланяться и, сославшись на дела, оставила Василия с Кузьмой.

Я собиралась к Елизавете Глебовне, тщательно выбирая платье и стараясь унять дрожь в руках.

Она неожиданно возникла и не хотела униматься, когда Василий сообщил мне новость, окончательно подведшую черту под моим прошлым.

– Их увезли, Алла, – сказал он тихо, стоя у окна и глядя на заснеженную дорогу. – Сегодня утром. И вашу сестру Анастасию, и всю эту банду.

Я замерла с муфтой в руках. Сердце пропустило удар: не от страха, а от какой-то щемящей горечи. Всё-таки эта девушка была сестрой Алле. Наверное, я хотела бы иметь сестру или брата.

– Куда? – только и смогла спросить я.

– В Петербург. Дело вышло за рамки губернии. Теперь расследование ведётся на государственном уровне. Там замешаны слишком серьёзные люди и слишком большие деньги.

Осознание того, что Анастасия теперь далеко и ей грозит суд, принесло странное чувство – смесь облегчения и глубокой печали. Но жизнь продолжалась, и меня ждали.

Елизавета Глебовна встретила меня так душевно, словно я была её любимой племянницей, вернувшейся из долгого странствия. В богато убранной гостиной было тепло, пахло воском и дорогими духами. Я эмоционально рассказала всё, что узнала от Василия: и про арест, и про Петербург. Она слушала внимательно, лишь качая головой и поджимая губы, но не перебивая. Когда с тяжёлым разговором было покончено, мы перешли к чаю. Я, помня о просьбе, привезла “тот десертик”. И не просто угостить, а с запасом, как говорится, впрок.

Увидев корзинку, Елизавета Глебовна просияла.

– Ах ты моя кудесница! – воскликнула она, пробуя кусочек и блаженно прикрывая глаза. – Это именно то, что нужно, чтобы подсластить любую горечь.

Она посмотрела на большую коробку, которую я собрала отдельно.

– А вот этот большой кусок, – сказала она заговорщически, постукивая пальцем по крышке, – я возьму с собой. Я ведь скоро в очередной раз еду в Петербург. Дела, знаешь ли, не ждут.

Она наклонилась ближе, и в её глазах заплясали озорные искорки:

– И я обещаю тебе, дорогая моя, что это угощение дойдёт до самого главного стола. Уж поверь мне, там умеют ценить истинный талант. А твой яблочный шедевр достоин этого места.

Обратная дорога домой показалась мне короче обычного, хотя лошади бежали той же рысью, а полозья кареты всё так же скрипели по