Следуя за любовью - Ханна Коуэн

– Девочки умрут, когда об этом узнают, – говорит Анна, прижавшись щекой к моей груди.

Я громко хохочу и целую ее в нос. Уже почти всему миру известно о наших отношениях, но я уверен, ее волнует только то, что подумают Брайс и Поппи. Я люблю ее за это. Очень легко попасться в ловушку и начать переживать, что скажут люди. Сосредоточиться на этом и позволить чужому мнению изменить свое представление о себе и об окружающих. Мне понадобились годы, чтобы это принять.

Сейчас мне вообще нет дела до соцсетей, и мне как-то удалось встретить женщину, которой тоже на них плевать. В моем положении невозможно отгородиться от мира, зато так с ним проще справляться.

И все-таки я боюсь, что моя известность может стать для Анны слишком тяжелым грузом. Жить с этим большую часть времени не так-то просто, и для нас это будет нелегко. Грядет поездка в Нэшвилл, у меня, конечно, есть план, но кто его знает, вдруг он провалится. Там у меня дом, жизнь, совсем не связанная с жизнью здесь, в Черри-Пике. Друзья, необходимые появления на публике, долгие дни и ночи в студии для записи следующего альбома. Было здорово ненадолго убежать от этих обязательств, пока я был дома, но я всегда знал, что это не может длиться вечно.

Я совсем не рассчитывал, что встречу Аннализу. Она перевернула все с ног на голову, но я не стал бы ничего менять.

Обвив ее руками, я крепко прижимаю ее к себе, жалея, что нельзя остаться здесь навсегда.

– Что скажешь, если мы сходим в душ, а потом я приготовлю завтрак и мы навестим Бананну?

– Скажу «да». Пока мы в душе, я тебя подстригу.

Вот и все. Так и началось лучшее Рождество в моей жизни.

* * *

Через неделю, стряхивая с куртки капли дождя, я вхожу в здание студии «Свифт Эдж Рекордс». Все еще кайфуя от Рождества с Анной, я улыбаюсь девушке за стойкой, когда она жестом приглашает меня пройти.

В Нэшвилле расположен один из пяти офисов студии в Соединенных Штатах, а еще два находятся в Канаде. Главный офис – в Торонто, а другой строится в Калгари. Здание в Нэшвилле пока второе, где я бывал. Лос-анджелесский офис больше и гораздо роскошнее. Я был там лишь раз и не расстроюсь, если больше никогда туда не попаду. От возмутительно огромных хрустальных люстр и полов из черного мрамора у меня начинался зуд.

Здесь мне нравится больше. Тут просторно, но гораздо спокойнее. Мягкие деревянные полы, коричневые стены со штрихами черного. Охранник машет мне, когда я захожу в лифт и нажимаю на кнопку двадцатого этажа, где находится конференц-зал. Выше – только один этаж, и его занимает Гаррисон Беккет, генеральный директор студии и предпочитающий уединение надутый индюк.

Если бы я мог, я не приходил бы на сегодняшнюю встречу, а отправился прямо в студию к его отцу, Реджи Беккету, встретился бы с ним наедине, без оценивающих взглядов всего руководства, какое только есть в компании.

Двери лифта закрываются, и я тут же достаю телефон. От дожидающегося меня сообщения тревога рассеивается, сменяясь болью, которую я испытал, как только сел в самолет, чтобы лететь сюда. Рождественским утром Анна переименовала свой контакт на моем телефоне, сказав, что теперь, когда есть другая Бананна, для нее нужно уникальное имя.

Лютик: Удачи тебе сегодня! Мы уже скучаем.

При виде присланной фотографии я улыбаюсь, как дурак. Я так втрескался в эту женщину, что проклятая корова для меня теперь питомец! Анна, держа телефон в вытянутой руке, навела камеру на себя и Бананну, когда они играли посреди заснеженного поля. Она собрала пушистую шерсть телочки в два крошечных хвостика на макушке, завязав их желтыми бантиками, такими же, каким завязаны ее собственные волосы.

Я тут же сохраняю фото и устанавливаю его на экран блокировки телефона, а потом отвечаю на сообщение.

Я: Никогда не думал, что стану отцом коровы, но я очень горд. Вы обе очень милые. Скучаю.

Двери лифта открываются, я убираю телефон в карман и иду по длинному, устеленному ковром коридору в конференц-зал. Я прихожу вовремя, но все уже ждут с таким видом, будто я должен был прийти еще час назад.

– Привет! – говорю я, усаживаясь на единственное свободное место.

Я сдерживаю раздражение по поводу его расположения. Косого взгляда Гаррисона хватает, чтобы я едва не сорвался.

Реджи – единственный, кого я от души признаю; приятно видеть его улыбку в этой комнате, полной кровожадных пираний.

– Рад, что ты вернулся, Броуди, – искренне и откровенно говорит он.

Я киваю, не зная, что ответить, чтобы совсем не соврать. Сам я не рад, что вернулся. Совсем наоборот. Но Реджи не заслуживает того, чтобы услышать от меня такое.

– Как себя чувствуешь? – спрашивает Гаррисон, привлекая мое внимание.

Я оглядываю его – от идеально уложенной гелем шевелюры и лишенного растительности подбородка до дорогого костюма, безупречно сидящего на подтянутой фигуре. В ярком свете конференц-зала на запястье сверкают часы. Гаррисон пышет богатством, и это отталкивает не меньше, чем впечатляет.

Он нисколько не похож на своего отца. Реджи щеголяет яркими цветами в одежде и неопрятной седой щетиной. Он артистичный и свободомыслящий, тогда как его сын – скучный и такой черствый сухарь, что у него самого должно сводить скулы.

Насколько я знаю, они до сих пор не особо ладят. Впрочем, это ничуть меня не удивляет.

– Лучше. Все нормально, – отвечаю я.

Он кивает, уставившись в экран ноутбука перед собой. Экран такой яркий, что мне видно все, что там написано. У меня начинает сосать под ложечкой.

– Очевидно, нам придется многое наверстать. Первым на повестке дня стоит «добро», которое мы на прошлой неделе получили от твоего врача. Мы забежали вперед и составили для тебя график записи здесь, в Нэшвилле. Подробности обсудишь с Реджи позже, когда будешь забирать график, – говорит Гаррисон, продвигаясь по списку в ноутбуке.

Напротив меня сидит робкая женщина с ярко-рыжими волосами и густо усеянным веснушками лицом и не переставая кивает, широко открыв глаза, в которых написан панический страх что-нибудь напутать. По тяжелой кипе разрозненных бумаг перед ней ясно, что она новенькая. Если она работает непосредственно на Гаррисона, мне ее невероятно жаль. Виноватая улыбка, которую я ей адресую, именно это и выражает. Она улыбается в ответ и опускает взгляд.

– Я была