Между жизнью и смертью - Жаклин Кот

— Это общая территория.

В уголках его губ прячется едва заметная улыбка, словно это событие пробудило в нем какое-то ценное воспоминание из прошлого.

— Общая территория?

— Это пространство между жизнью и смертью. Место, где они могут встретиться.

— Бессмыслица какая-то, — качаю головой.

— Возможно, сейчас — да, Маленькая Богиня, — отвечает Вон, его полных губ касается лукавая усмешка, словно он знает что-то, чего не знаю я. Привычная картина. — Но однажды ты всё поймешь.

Немного странно осознавать, как расстояние может изменить твой взгляд на вещи, заставляя посмотреть на них под другим углом. Где-то в глубине души я, конечно, понимала, что наша хижина небольшая, но никогда особо не задумывалась об этом. Если бы меня спросили раньше, я бы ответила, что здесь достаточно места для нас троих. А сейчас, стоя прямо перед хижиной, внезапно осознаю — она действительно маленькая. Просто крошечная. Особенно по сравнению с огромным поместьем, в котором я прожила последние несколько недель.

Но одно остается неизменным — это мой дом.

Направляюсь к входной двери, Вон следует за мной, неторопливо поспевая своими длинными ногами за моим быстрым шагом. Под терракотовым цветочным горшком спрятан запасной ключ. Из горшка торчит безжизненная, засохшая и хрупкая шелуха увядшего растения. Понятия не имею, что это за растение — его посадила Эзра, а значит, даже самым отважным смельчакам стоило бы обходить его стороной. Но этот экземпляр оказался особенно жутким, потому что к нему не притронулась даже саранча, нагрянувшая этим летом целыми полчищами. А эти маленькие поганцы сжирали абсолютно всё. Неудивительно, что она выбрала именно этот горшок для тайника с ключом.

Впрочем, ключ мне и не нужен. Поворачиваю ручку, и дверь распахивается — мы никогда не запирали хижину.

На то есть две причины. Во-первых, дом находился в стороне от проторенных троп, надежно укрытый в самой чаще леса. Он хорошо спрятан — что мог бы подтвердить пьяный Калеб, возвращаясь после бурной ночи или на следующее утро, когда наконец находил дорогу домой. Ну а во-вторых замок сломан — Калеб постарался… ну, и отчасти я. Но готова взять на себя разве что самую малую часть вины.

Это случилось около пяти лет назад, когда Эзра была в отъезде, и мы остались без родительского присмотра — если то, что делала Эзра, можно было так назвать. В тот день Калеб спал дольше обычного. А когда наконец проснулся, вышел на улицу по нужде. И поскольку из одежды на нем были только трусы, а январское утро выдалось особенно морозным, мне показалось отличной идеей запереть за ним дверь.

Справедливости ради, я собиралась продержать его там совсем недолго, а потом впустить обратно — после того, как хорошенько посмеюсь. Но оказалось, что мистер Солнышко в тот день встал не с той ноги. Он взбесился и просто вышиб дверь ногой, сломав и замок, и часть дверного наличника. Калеб бросился за мной, словно бык за матадором, а я удирала со всех ног, умирая со смеху.

Улыбаюсь и, переступая порог, провожу рукой по сломанному наличнику, который мы так и не заменили. Он всё еще здесь, напоминает о том, что Калеб когда-то был здесь.

После того, как провожу для Вона экскурсию по нашему дому — что занимает совсем немного времени, так как бо́льшую часть комнат видно прямо с порога, — мы возвращаемся на улицу, чтобы найти подходящее место для упокоения Калеба.

Как жаль, что Эзры нет рядом. Она бы знала, что делать — она всегда всё знает. Но, судя по нетронутому состоянию хижины, ее не было дома уже довольно давно, скорее всего, с тех пор, как мы расстались в Норвуде. А значит, она, вероятно, всё еще в Проклятых Землях, ждет вестей о нашем с Калебом возвращении.

Сердце пронзает невыносимая боль. Отталкиваю от себя эти чувства, заковываю их в лед и сосредотачиваюсь на том, что должна сделать сейчас.

У меня ушло на это какое-то время, но в итоге я нахожу идеальное место — рядом с дровяным сараем, под высоким, бдительным присмотром старого дуба.

Одной из главных обязанностей Калеба было следить за тем, чтобы в хижине и сарае всегда был запас наколотых дров. Как для меня в детстве отдушиной были тренировки, так для Калеба таким спасением стала колка дров. Это занятие давало ему убежище, возможность побыть в тишине и привести мысли в порядок. Давало ему цель. И это был лишь один из множества способов, которыми он заботился о нас.

— Он всегда следил за тем, чтобы сарай был полон дров, — замечаю я, проводя рукой по деревянной стене. Пальцы цепляются за остатки потрескавшейся красной краски.

Как и многое здесь, сарай постепенно проигрывал свою битву со временем.

— Он хорошо о тебе заботился, — наконец отзывается Вон после того, после недолгого молчания. — И за это я буду вечно перед ним в долгу.

Поворачиваюсь, прислоняюсь спиной к стене сарая и сгибаю одну ногу, упираясь в доски каблуком ботинка. Затем смотрю на Вона, постукивая костяшками пальцев по дереву.

— Однажды мы его перенесли. Раньше он стоял… — киваю на север, — …вон там, — поджимаю губы, задумчиво скривив их в сторону. — Это была моя идея. Веришь или нет, но в тринадцать лет у меня был период, когда я вела себя как принцесса. Ненавидела таскаться за дровами так далеко по зимнему холоду. Поэтому той весной я уболтала Калеба помочь мне перетащить его сюда, поближе.

Не знаю, зачем рассказываю всё это Вону. Вряд ли для него это имеет хоть какое-то значение. И всё же мне хочется поделиться с ним всеми своими воспоминаниями о Калебе — чтобы брат мог жить в памяти кого-то еще. И, сама не знаю почему, от этого мне просто… становится хорошо.

А мне сейчас очень нужно что-то хорошее.

— Меньшего от тринадцатилетней версии тебя я и не ожидал, — Вон улыбается — искренне, от всего сердца.

От этого захватывает дух. Его улыбка кажется до боли знакомой, словно я видела ее уже тысячу раз прежде — и всё же никак не могу вспомнить, где и когда. Вон ведь не из тех, кто часто улыбается. Не знаю, почему у меня возникает такое чувство, но то, как он выглядит прямо сейчас…

Тело реагирует само по себе. Словно обретя собственную волю, я внезапно оказываюсь прямо перед ним, ладонь прижимается к его щеке, а взгляд мечется между его обсидиановыми глазами.

— Иногда… — сглатываю и опускаю взгляд,