Между жизнью и смертью - Жаклин Кот

редкий. Она замирает, ее костлявые, изуродованные артритом пальцы широко растопыриваются, подергиваясь в предвкушении, словно она вот-вот отведает сочный стейк. А затем подается вперед и прижимается к нему ухом. Внезапно она резко выпрямляется, щека перепачкана грязью.

— Знаешь, что это?

— Камень? — спрашиваю, хотя ее бурный восторг заставляет в этом усомниться.

Но ведь это Эзра, и я сильно сомневаюсь, что это тайный проход в какой-то запретный мир. В конце концов, это — на всякий случай бросаю на него еще один взгляд — просто чертов камень.

— Цыц, дитя. Не смей его оскорблять, — отчитывает она, прижимая ладони к камню, словно у него есть уши, словно он может слышать мои мысли — хватает и того, что их слышит она.

Казалось бы, прожив с Эзрой всю жизнь, пора бы уже привыкнуть к ее странным выходкам, но нет, я всё еще им удивляюсь. И вряд ли когда-нибудь перестану. И всё же, где-то в глубине души благодарна за это.

Эзра подается вперед и снова прижимается к камню ухом, прислушиваясь, одни боги знают, к чему.

— Угу, — говорит она камню, прежде чем снова повернуть ко мне измазанное грязью лицо, ее молочно-белые глаза сужаются, словно она может видеть. — Зачем ты пытаешься его выкопать?

Мой рот изумленно приоткрывается. Поспешно захлопываю его.

— Потому что он мне мешает.

— Забавно. Он говорит о тебе то же самое, — Эзра хохочет, нежно похлопывая камень морщинистыми руками, словно они две старушки-болтушки.

Закатываю глаза.

— Как ты здесь оказалась?

— Вон перенес сквозь тени, — бормочет она себе под нос механическим тоном, ее мысли явно заняты чем-то другим.

Оглядываюсь, пытаясь его найти, но его нигде нет. Сглатываю, понимая, что дальше будет самое трудное. Я боюсь произнести эти слова, а мой мозг еще даже не успел их сформулировать. Вместо этого начинаю с вопроса, опустив взгляд в землю.

— Ты знаешь?

Эзра замирает. Ее руки каменеют, а сгорбленные плечи опускаются еще ниже.

— Знаю, — она медленно поднимается на ноги и протягивает мне перепачканную руку. — Пойдем внутрь. И ты мне всё расскажешь. Абсолютно всё.

Беру ее за руку, и мы направляемся к хижине.

После того как развожу огонь и переодеваюсь из мокрой, грязной одежды, мы устраиваемся на нашем старом месте на диване. В руках — чашки с дымящимся чаем, на коленях — сшитое вручную лоскутное одеяло.

И я рассказываю ей.

Всё.

От начала до конца.

И мы вместе плачем.

Позже той же ночью Вон возвращается с телом Калеба. Мы с Эзрой подготавливаем Калеба по старинному обычаю: смываем кровь, грязь и заворачиваем его в саван — белое погребальное полотно.

Когда луна поднимается высоко в небо, а сверчки начинают петь свою песню, мы предаем его земле рядом с дровяным сараем, под защитой дуба. Наверху, на голой ветви, бок о бок сидят два ворона. Один маленький, как тот, которого я видела раньше, а второй крупнее, его перья необычайно светлые. Он выглядит почти… больным. Его голова опущена, словно ему не хватает сил держать ее прямо. Чувствую на себе взгляд Вона, пока наблюдаю за птицами, его твердая рука ложится мне на поясницу, и это прикосновение успокаивает.

Немного поерзав, поворачиваюсь к могиле Калеба. Холм свежей темной земли резко выделяется на фоне светлой почвы вокруг. Эзра рассыпает поверх свежей земли семена, чтобы следующей весной могила покрылась полевыми цветами.

Вместе с Эзрой отмечаем изголовье могилы его старым верным топором, следы от пальцев навсегда впечатались в древесину рукояти. Вон крепит к нему плоскую доску и, используя свою магию, вырезает на ней его имя, а также слова: «Любимый сын и брат».

И тут происходит нечто совершенно удивительное: когда надпись закончена, я слышу едва уловимый звук удара металла о дерево. Костлявые пальцы Эзры сжимают мою руку, и широкая улыбка озаряет ее печальное лицо. Знаю, она тоже слышит этот характерный звук, с которым Калеб рубил дрова.

Наконец-то мы втроем дома.

Наконец-то вместе.

Просыпаюсь рано утром, и моя рука, выскользнув из-под хлопкового одеяла, сразу тянется к пустой кровати Калеба. Простыни скомканы и сбиты в кучу — ровно так, как он их оставил в свою последнюю ночь здесь. Слезая со своего пухового матраса, я даю себе слово, что его постель навсегда останется именно такой, какой он всегда ее оставлял — незаправленной. Ирония заключается в том, что раньше я вечно ругала его за то, что он не убирает постель — и Эзра тоже, — а теперь я, всем сердцем берегу эти смятые простыни.

Быстро спускаюсь с чердака, впервые за два дня почувствовав урчание в животе.

В доме тихо. Дверь Эзры закрыта, значит она всё еще спит. Вона, конечно же, нигде не видно. Интересно, куда он улизнул? Хотя, у меня есть подозрения, что это, вероятно, связано с его поисками Тернового Венца. Камин растоплен недавно, поэтому полагаю, что он только ушел. Немного греюсь у огня, прежде чем отправиться на кухню, находящуюся в мучительных десяти шагах от меня.

Задумчиво постукиваю пальцем по подбородку: выбор блюд невелик. Картошка пустила столько глазков, что возникают сомнения, не смотрит ли она на меня в ответ. Луковый хлеб — вернее, то, что от него осталось, — превратился в комок зелено-голубой плесени. Выбрасываю его в мусорное ведро и перевожу взгляд на маленькую корзинку с яйцами. Их там шесть. Неплохое начало — если, конечно, они не протухли. Беру одно и принюхиваюсь. И тут же с шипением отшатываюсь — даже сквозь скорлупу пахнет просто чудовищно. Со вздохом отправляю в ведро и их тоже.

В голову приходит мысль — опасная мысль. Рискую бросить взгляд на полки Эзры, осмеливаюсь даже сделать несколько шагов вперед. И резко останавливаюсь, вспоминая, какие кошмары она там хранит. Трясу головой. Я, может, и голодна, но рассудок пока не потеряла.

Время года уже не то, чтобы отправляться на поиски даров природы, а на охоту у меня просто нет сил. Эзра, скорее всего, ещё какое-то время будет спать. Смотрю на свою плетеную корзину, висящую на привычном месте у двери, и решаю отправиться в город.

Закрываю возмущенно скрипящую входную дверь, чьи петли держатся на честном слове и вот-вот объявят о капитуляции. Разворачиваюсь и натыкаюсь на что-то твердое, как сталь. Теплая сталь. Меня окутывает запах кожи и амбры.

— Вон, — произношу, поднимая на него взгляд.

Боги, какой же он высокий. Неприлично высокий. Дверные проемы, должно быть, для него