Между жизнью и смертью - Жаклин Кот

вырвать ей глотку. Знал, что ее ненависть ко мне глубока, но это предательство… оно непростительно. Разберусь с ней позже, а прямо сейчас мои тени жаждут возмездия, и Аркин оказывается ближе всех.

Конечно, много-много лет назад я заключил сделку с Богом Истины, обещая не убивать его, но мне не составит труда взять приставить клинок к коже и срезать этот кусок мяса вместе с чернилами клятвы, а прижать то же окровавленное к его горлу. С каким бы наслаждением я его перерезал.

Но прежде чем успеваю это сделать, прежде чем успеваю сделать хоть что-то, воздух разом вышибает из моей груди. Внутри что-то мертвой хваткой вцепляется в мое сердце, словно рука, выжимающая из лимона весь сок, прежде чем бросить ошметки в мясорубку.

Отшатываюсь назад, рука рефлекторно прижимается к груди. Изо всех сил пытаюсь бороться с этой невыносимой болью, подчинить ее себе, взять под контроль.

Я уже чувствовал подобное раньше, но на этот раз всё иначе.

Это не мое сердце сейчас разбивается на части.

Это…

Я резко вскидываю голову.

Сейдж.

Когда понимаю, что его грудь больше не вздымается и не опускается, резко выпрямляюсь, руки устремляются к его лицу, к плечам, я осторожно трясу его, пытаясь разбудить.

Но в том-то всё и дело, да? Калеб не спит.

Мир раскалывается надвое. Словно по моему стеклянному сердцу бьют тяжелым молотком, разбивая его вдребезги на тысячу крошечных осколков. Запрокидываю голову к звездному небу, проклиная его за то, что оно смеет так безмятежно мерцать в такую ночь, и из груди вырывается гортанный, звериный рев.

Внезапно из ниоткуда появляется ворон. Вытянув когти, он грациозно приземляется на землю. Смотрю, как он, покачиваясь, осторожно приближается ко мне боком мелкими прыжками. Моргаю, пытаясь согнать с глаз пелену слез. Возможно, всё дело в затуманенном зрении, но мне кажется, будто силуэт этой прекрасной птицы окутан едва уловимым свечением. И она кажется меньше тех, что я видела прежде.

Ворон сосредотачивает свое внимание на Калебе, склоняя голову то в одну, то в другую сторону, словно изучая его. Затем клюет его в плечо, ожидая реакции. Рефлекторно пытаюсь отогнать птицу рукой. Ворон каркает на меня и взъерошивает перья, будто всем своим видом показывая, как глубоко я его оскорбила. А после встряхивается, и каждое гладкое, безупречное перышко послушно ложится на свое место. Ворон поднимает голову, его глаза… щурятся. Птица щурится, глядя на меня.

Мне мерещится. По-другому и быть не может.

Ворон каркает снова, и этот звук плавно перетекает в женский голос.

— Не вмешивайся.

Птица поворачивается к Калебу и снова клюет его в плечо. В груди брата раскрывается брешь, пылающая яркостью солнца. Я ахаю, прикрывая глаза от ослепительного, пронзительного света, и смотрю лишь сквозь растопыренные пальцы. Из бреши поднимается небольшая стеклянная сфера. Она прекрасна, цвета внутри нее переплетаются, словно кружат в танце: яркий желтый и глубокий, насыщенный коричневый — цвета солнца, древесной коры и подсолнухов.

Именно эти цвета я бы выбрала, чтобы описать душу Калеба.

Пока светящаяся дыра на его груди затягивается, стеклянная сфера медленно вращается, подплывая ко мне. Подставляю под нее сложенные лодочкой ладони. Я не смею к ней прикоснуться, не смею осквернить эту чистую, безупречную вещь своими грязными руками. Чувствую, как сфера тянется ко мне, чувствую, как на мои плечи опускается утешительная тяжесть, словно меня укутали пледом.

Именно так как это сделал бы Калеб.

— Теперь ты должна попрощаться, — говорит ворон мягким, добрым голосом. — Чем дольше мы задерживаемся в этом мире, тем сложнее ему будет в следующем.

— Ты позаботишься о нем? — если есть хоть малейший шанс убедиться, что рядом с ним кто-то будет, кто угодно, лишь бы он не был одинок, — то я хочу этого для него.

— Да, — отвечает птица, немного подумав.

Понимаю, что она говорит это искренне, но всё равно…

— Не думаю, что смогу попрощаться, — произношу я, утирая слезы.

— Тогда не прощайся, — предлагает она, будто это так просто.

— Увижу ли я его снова? — спрашиваю, слова звучат так неправильно, словно им не место на моих губах. Мысль о том, что больше никогда не увижу Калеба… Мой разум отключается, не в силах осмыслить подобное.

Ворон долго не отвечает. И наконец произносит:

— Мы все воссоединимся в Царстве Духов.

Ее ответ далек от однозначного «да» или «нет», но он звучит… обнадеживающе. И это то, за что могу ухватиться.

Стеклянная сфера отстраняется от меня. Я смотрю, как она плывет к ворону, вращаясь в воздухе. Птица бережно ловит ее клювом.

— Постой, — говорю, протягивая к ней руку. Голос хриплый, словно горло стянуло колючим чертополохом.

Но она не обращает на меня внимания. Расправив величественные крылья, птица взывает вверх и улетает, унося с собой согревающее тепло.

Опускаю взгляд и глажу брата по щеке. Он такой холодный, ужасно холодный. Взгляд скользит ниже и резко замирает на металлических кандалах, сомкнутых на его запястьях. Они выкованы из толстого, тяжелого металла, а их острые края впиваются в кожу.

Это неправильно. Кандалам не место на руках моего брата. Им не место на руках невинных.

Беру его руки в свои. Я понятия не имею, что делаю, но каким-то образом призываю лилово-синее пламя и расщепляю эти оковы, обращая их в пепел. Никогда не позволю огню даже коснуться его кожи, но, когда металл исчезает, следы от него остаются — израненная, содранная в кровь плоть. Меня переполняет ярость.

Я жажду лишь одного — мести.

Поднявшись на ноги, позволяю защитной огненной стене опуститься.

— Выдохлась, Проклятая сука? — усмехается один из солдат, его пальцы обхватывают рукоять меча. Он медленно вытягивает клинок из ножен, лунный свет отражается от острого лезвия.

Я не отвечаю. Лишь наблюдаю, как они обнажают оружие, их сверкающие клинки жаждут крови. Отлично. Мое Проклятие тоже жаждет ее. Чувствую вкус мести на языке, ощущаю, как она проникает в мои кости, наполняя меня абсолютной решимостью. Я прикончу их всех ради Калеба.

Это неправильно. Говорит мой внутренний голос.

Но как это может быть неправильным? Эти солдаты заслуживают смерти за то, что они сделали, заслуживали смерти из-за того, за кого они сражаются.

И всё же Корона настолько сильно исказила их умы, что они сами не осознают, в каких чудовищ превратились.

Прояви к ним милосердие.

Милосердие…

Гнев ослабевает, его пальцы соскальзывают с моего горла. Оседаю на колени, впиваясь кулаками в землю и думаю о каждом мальчишке и юноше, которых оторвали от семей и отправили