Между жизнью и смертью - Жаклин Кот

карты, бумаги и крошечных деревянных солдатиков, мирно дремавших на нем. Окидываю взглядом одну из этих маленьких игрушек, с помощью которых так называемые взрослые мужчины планируют войны, и скептически приподнимаю бровь. Смертные здорово деградировали по сравнению со своими мычащими предками-неандертальцами. Создатель, как же я скучаю по тем временам — жизнь тогда была простой: убивай или будь убит. Все стали такими изнеженными.

— Кровавый Король, — выплевывает Аркин, медленно отскребая себя со стола, прядь рыжих волос падает ему на лоб.

— Королевский жополиз, — приветствую его я. Игнорируя жар, исходящий от пожирающего заднюю стенку палатки пламени, неторопливо подхожу к столу справа от меня. Он уставлен серебряными подносами с мясом, сырами, хлебом, различными фруктами и овощами. Ищу взглядом яблоко и недовольно ворчу, не находя ни одного. — На твоем месте я бы уволил повара, — ковыряюсь в сырной тарелке, намеренно устраивая беспорядок, но так ничего и не беру. — Они забыли про яблоки.

Я откровенно издеваюсь над ним. Но скоро перейду к делу, чтобы поскорей вернуться к наблюдению за моей женщиной.

— Она здесь, не так ли? — требует ответа Аркин, делая шаг в мою сторону.

Игнорирую его, продолжая ковыряться в сырной тарелке. Прекрасно зная, что это прямой путь к запору, перехожу к подносу с фруктами. Отрываю виноградину от засохшей веточки, откусываю половину, а остаток бросаю через плечо. Срываю следующую и повторяю то же самое.

— Отвечай, — рычит Аркин с большей злостью, чем я ожидал. Поздравил бы его с тем, что он наконец-то нашел свои яйца, но раздавать комплименты — не в моих правилах.

Он делает еще пару шагов ко мне, пока я продолжаю наводить свинство на его роскошном столике с едой. Если бы бедные новобранцы только знали, чем обжираются их командиры каждый вечер, пока они сами дерутся из-за куска плесневелого хлеба, это наверняка вызвало бы бунт. Но, как гласит старая поговорка: чего глаза не видят, о том сердце не болит.

— Отвечай, — снова скрежещет зубами Аркин, оказавшись уже на расстоянии вытянутой руки.

Кое-кто забыл свое место, и я чувствую острую необходимость напомнить ему.

— Ладно, — отвечаю в тот самый момент, когда хватаю большой серебряный поднос и со всего размаху впечатываю его Аркину в лицо.

Мясная нарезка разлетается во все стороны, словно фейерверк, а один тонкий кружочек салями шлепается прямо на мою вытянутую руку.

Удар сбивает Аркина с ног, его сознание сейчас блуждает где-то между этой палаткой и звездами.

Мельком осматриваю поднос, слегка впечатленный тем, как четко лицо Аркина отпечаталось на тонком металле, и отшвыриваю его в сторону. Серебро со звоном брякается о землю.

Моя бровь ползет вверх — кусок мяса всё еще прилеплен к моей руке. Прицелившись в Аркина, сбиваю его щелчком пальцев, и салями шлепается ему на грудь.

Я сказал, что он где-то между палаткой и звездами? Беру свои слова обратно. Он улетел далеко за их пределы.

Тоже мне полубог.

Пинаю его по идеально начищенному ботинку.

— Подъем.

Он только невнятно мычит, но на этом всё.

Да твою мать… Для следующей части он нужен мне в сознании.

Мы сливаемся с тенями, прячемся в их объятиях так, словно от этого зависят наши жизнь — и, полагаю, в каком-то смысле так оно и есть. Спуск в долину занимает больше времени, чем я рассчитывала, но спустя добрых полчаса, под пристальным взором луны, мы наконец добираемся до цели. Пробираемся сквозь кустарник, огибая казармы, и движемся в сторону сверкающей, бурлящей реки.

Теперь, когда мы подобрались так близко, разобрать голоса солдат становится гораздо проще. Некоторые звучат совсем по-детски, словно эти мальчишки еще даже не достигли половой зрелости. Слышу в их криках панику, слышу, как лают командиры — орут на них, требуя делать больше, шевелиться быстрее, обзывая «безродными псами» и «шлюхиными ублюдками».

Задаюсь вопросом, сколько из этих призывников останутся в живых до конца зимы, но интуиция подсказывает ответ: доживут единицы, если вообще хоть кто-то уцелеет.

Челюсти сводит, зубы со скрежетом смыкаются. Как бы мне хотелось освободить их всех.

Мы вжимаемся в стены казармы, а затем короткими перебежками добираемся до густых зарослей колючих кустов буйволовой ягоды21. Осторожно, стараясь не напороться на шипы, нажимаю ладонью на тонкую голую ветку и слегка оттягиваю ее вниз, чтобы лучше было видно.

Солдаты бегут к бурлящей реке с пустыми деревянными ведрами. На обратном пути их шаг замедляется, некоторые с трудом тащат ведра, расплескивая ведра через край.

Ну же, Калеб. Где ты?

Словно откликнувшись на зов моего сердца, Калеб выходит из казармы.

Он худой — слишком худой. Волосы отросли и сбились в колтуны, а некогда яркие голубые глаза стали тусклыми и впалыми.

Сердце с оглушительным грохотом отдается в ушах. Я заберу тебя домой, Калеб.

Он находится слишком близко к другим, чтобы можно было привлечь его внимание незаметно, не подвергая смертельному риску нас всех троих. Нужно придумать способ дать ему понять, что я здесь. Что-то, что поймет только он. Что-то… Опускаю взгляд на свою руку и внезапно понимаю. Призываю свое Проклятие Воды и до краев наполняю его пустое ведро. Его рука резко провисает под неожиданной тяжестью.

Ошеломленный, он таращится на ведро, на воду, плещущуюся из стороны в сторону. В следующее мгновение он бросает его, вода выплескивается наружу, когда дно ударяется о землю. Он резко оборачивается, его глаза ищут меня — потому что он знает, что это я.

Не раздумывая ни секунды, выскакиваю из тени — ему нужно увидеть меня, узнать, что я здесь и что мы возвращаемся домой.

Когда он замечает меня… всё кажется нереальным. Накрывающая целая буря эмоций — скорбь, счастье и облегчение — заставляет сделать два шага вперед.

Калеб срывается с места, стремительно преодолевая расстояние между нами. Он что-то кричит мне, но я не слышу слов — я вижу только его. Ужас, отпечатавшийся на его слишком худом лице. Боги, что они с ним сделали?

Его тело резко врезается в мое, он сгребает в охапку и кружит в воздухе — вот только он вовсе не кружит меня…

Прежде чем успеваю осознать, что он делает, я слышу это — свист рассекаемого воздуха, за которым следует резкий, тошнотворный… глухой хруст. Звук, с которым стрела врезается в плоть.

Калеб падает на колени, его тело оседает ровно настолько, чтобы я смогла увидеть стрелу, торчащую из его спины прямо над сердцем.

— Калеб! — кричу, падая перед ним на землю.

Его глаза встречаются с