На погребенных углях - Келли Коув

От её смеха внутри у меня всё сжимается.

То, как сильно я ею восхищаюсь, уже становится проблемой. Да и сердце начинает вести себя совсем не так, как должно. Стоит ей оказаться рядом, и оно тут же сбивается с привычного ритма. Никогда бы не подумал, что способен на такое.

Мой взгляд скользит по тунике, конечно же моей. Она всё ещё велика Эльфийке, но уже не висит мешком. Благодаря нормальной еде она немного поправилась.

На щеках появился румянец, лицо округлилось, а рёбра больше не проступают под кожей.

Я заметил это вчера вечером, пока она мылась. Как обычно, старался не смотреть, но всё равно видел слишком много. И легче от этого не становилось.

Слишком часто мне приходилось уходить и удовлетворять себя самому из-за неё. А после той снежной бури желание сделать её своей и больше никогда не отпускать стало только сильнее.

Правильно ли это?

Не знаю.

Есть долг.

Есть честь.

И есть она.

Каждый раз, когда я смотрю на Эльфийку, всё это сталкивается внутри меня. Я понимаю, что однажды всем нам придётся за это расплачиваться, но остановиться уже не могу.

Мне странно приятно смотреть, как она ест. Я и не подозревал, что способен испытывать подобное. Но стоит увидеть, с каким восторгом она пробует самую обычную еду, словно величайшее лакомство, как внутри снова вскипает ярость. Даже сильнее той, что охватила меня, когда я увидел волосы матери на своём столе.

Лишь однажды в жизни я полностью потерял власть над яростью Драконосвязанного. Это случилось в день, когда мать перед смертью открыла мне свою тайну. Мне понадобилось несколько дней, чтобы прийти в себя, а после осталось лишь опустошение.

Поля Эрброна тлеют до сих пор.

Я не могу позволить себе снова потерять контроль.

Тем более рядом с ней.

Лучше этот огонь сожжёт меня самого, чем хоть раз коснётся её. Я и без того уже слишком сильно её напугал.

— Ну-ну, тише, — доносится её голос.

Она уже без труда держит в руках тепловой камень.

Эльфийка окрепла. Больше не задыхается от обычной работы, уверенно обращается с кинжалом после тренировок с Калианом и Тофой.

Теперь пришло время учиться рукопашному бою.

За этим я и пришёл.

Калдар должен был заниматься с ней сам, но одной мысли о том, что он окажется так близко к ней, хватило, чтобы я передумал.

Вот до чего я докатился.

— Маленькая Шептунья, — зову я.

Она сразу оборачивается и улыбается.

У меня невольно сжимается челюсть.

Чёрт.

Что же ты со мной делаешь.

— Иди сюда.

Она поворачивается, прощается с моими драконами и идёт ко мне.

Когда она подходит ближе, её макушка едва достаёт мне до груди, и всё же смотрит она так, будто я и вправду для неё важен.

И это, блядь, опасно.

Для всех нас.

— Куда мы идём? — спрашивает она, когда Эскор незаметно подходит ближе, явно собираясь идти следом. Я бросаю на него строгий взгляд, приказывая оставаться на месте.

Если бы драконы умели смотреть щенячьими глазами, Эскор сейчас именно так бы и смотрел.

Последнее время он почти не отходит от неё ни на шаг, словно решил, что обязан её охранять. Я ворчу, но в глубине души только рад этому.

— На рукопашный бой. Со мной. Идём.

Она спешит следом. Пока я делаю один шаг, ей приходится делать два.

«Не бери её на руки. Не ставь к себе на ноги. Не трахай её.»

— Я думала, со мной будут заниматься Калдар или Калиан.

Они оба давно мои друзья.

Но если кто-нибудь из них прикоснётся к ней так…

— Они заняты, — отвечаю я, глубоко вдыхая.

— О.

Она надеялась, что заниматься с ней будут они?

Я тихо рычу себе под нос и замечаю, как она украдкой поглядывает на меня.

Дальше мы идём молча. Навстречу попадаются дракории, приветствуют меня. Некоторые уже начали относиться к моей маленькой эльфийке теплее, особенно дети. Им нравятся её уши.

И я прекрасно их понимаю.

Мы поднимаемся на холм, откуда открывается вид на тренировочную площадку. Несколько человек ещё занимаются, но к вечеру здесь становится тихо.

— Здесь? — спрашивает она. Потом замолкает, делает глубокий вдох и только после этого успокаивается.

Она любит задавать вопросы и почти перестала бояться, но иногда страх всё ещё берёт верх. На одно короткое мгновение она словно цепенеет, ожидая наказания, которого так и не следует.

От одного этого внутри снова поднимается злость.

— Да. Здесь ровнее, и земля мягче. — Её пальцы едва заметно шевелятся. Я уже знаю этот жест. Она хочет спросить что-то ещё.

Как всегда, любопытство оказывается сильнее.

Хорошая девочка.

…

Нет.

Я не называю её хорошей девочкой.

— А как вы убираете отсюда снег?

— Каждое утро Дрогонах растапливает его.

Она широко распахивает глаза.

— Правда? — Я киваю. — Никогда бы не подумала, что он станет заниматься такой мелочью.

И тут происходит то, чего я никак от себя не ожидал.

Я смеюсь.

Мы оба замираем.

Последние годы я жил только долгом. Вёл клан. Был Драконосвязанным. Я уже и забыл, когда смеялся в последний раз.

Её лицо озаряет такая счастливая улыбка, что на миг я забываю обо всём, что столько времени пытался себе внушить.

Что, чёрт возьми, со мной происходит?

— Дрогонах любит чувствовать себя полезным, — говорю я. — Но заставить его невозможно. Он делает только то, что сам считает нужным.

Она кивает.

— Но он великолепен, — тихо говорит она, опустив взгляд. — Я… рада, что встретила его. Их.

Отчего в её голосе столько грусти?

Я прочищаю горло и веду её дальше через площадку.

— Сегодня начнём с защиты. Освоим блоки и, если останется время, несколько ударов.

Она молча кивает.

Снег ещё идёт, но зима уже сдаёт позиции, и он почти не мешает тренировке. Она слегка дрожит от холода, но скоро разогреется.

Мы выходим на середину площадки.

— Ты меньше почти любого противника, а значит, двигаешься быстрее. Тебе легче уходить с линии удара. — Она кивает. — Но у этого есть и обратная сторона. Тебя гораздо легче одолеть силой.

Она сглатывает.

Ненавижу этот взгляд.

Дыши, Рохан.

— Отставь одну ногу назад. Ту, которой тебе удобнее отталкиваться. Так стойка станет устойчивее, и удару будет труднее сбить тебя с ног. По крайней мере, не сразу.

Она послушно отводит правую ногу назад.

— Хорошо. Теперь поставь ноги на ширину плеч.

Она тут же выполняет.

Она вообще всегда ловит каждое моё слово.

— Лучшая защита — не дать по себе