На погребенных углях - Келли Коув

Набрав в рот немного лекарства, я осторожно приподнимаю её голову и легко касаюсь губами её губ, терпеливо ожидая, когда она хотя бы немного приоткроет рот.

Ждать приходится долго. Наконец её губы едва заметно размыкаются, и я медленно вливаю лекарство, внимательно следя, чтобы она смогла его проглотить.

Сейчас это совсем не похоже на поцелуй. Я не чувствую ни смущения, ни желания. Всё, чего я хочу, — чтобы лекарство осталось внутри и помогло ей.

Снова и снова я повторяю это, пока кружка не пустеет.

Только тогда осторожно укладываю её обратно на подушку и кончиками пальцев провожу по щеке.

— Вот так. Теперь тебе станет легче.

Я убираю кружку и снова смотрю на неё. Её всё ещё знобит, по виску медленно скатывается капля пота.

Ассея говорила, что горячая ванна поможет сбить жар.

Убедившись, что вода готова, я откидываю меха, собираясь поднять её.

— Тунику я оставлю. Не волнуйся. Потом просто перестелю постель…

И тут мой взгляд цепляется за её руку.

На коже отчётливо проступают пять тёмных пятен.

Сначала я машинально пытаюсь стереть их ладонью, потом хватаю влажную ткань и начинаю тереть сильнее, но следы не исчезают.

Холод медленно расползается по груди.

Я осторожно поднимаю её руку ближе к свету и наконец понимаю.

Это не грязь.

Это синяки. Тёмно-лиловые следы от чьих-то пальцев.

Мой взгляд скользит выше. На предплечье ещё один синяк, гораздо больше. Я быстро беру вторую руку и нахожу ещё два.

Сердце начинает стучать всё сильнее. Я молча откидываю меха ещё дальше. На ногах тоже синяки. Один из них так похож на отпечаток сапога, что у меня перехватывает дыхание.

— Р… Рохан…

Я резко вскидываю голову.

Затуманенные зелёные глаза смотрят прямо на меня.

— Эльфийка…

Голос звучит так хрипло, что приходится прочистить горло.

— Я здесь.

Она едва слышно мычит, снова закрывает глаза, потом с трудом приоткрывает их.

Жар всё ещё держит её.

— Мне нужно, чтобы ты ответила на один вопрос. Хорошо?

— Х… хорошо… — бормочет она, едва понимая, что происходит.

Я медленно втягиваю воздух.

— Откуда эти синяки?

Она растерянно хмурится.

— Какие… синяки?..

— Вот эти.

Она бессильно поворачивает голову.

— Упала… наверное…

— Обо что?

Она долго молчит, словно собирая мысли.

— Я… всегда… падаю…

В памяти одна за другой всплывают её прежние истории: ударилась о колодец, споткнулась о ведро, рассекла лоб…

Но теперь я понимаю.

Такие синяки не появляются после падения.

Такие следы остаются, когда человека бьют.

Кто-то избивал её.

— Кто это сделал? Кто тебя ударил? — спрашиваю я, с трудом узнавая собственный голос.

Она долго молчит, а потом почти неслышно шепчет:

— Меня… всегда… бьют…

Что-то внутри меня обрывается.

Руки начинают дрожать сами собой.

— Эльфийка…

Но она уже снова проваливается в сон.

Я опускаю голову, до боли впиваясь пальцами в собственные колени, и крепко зажмуриваюсь, пытаясь удержать ярость, которая рвётся наружу.

Не сейчас.

Сейчас ей нужен я.

Но стоит ещё раз посмотреть на тёмные синяки, покрывающие её руки и ноги, представить, сколько их скрыто под одеждой, и я понимаю, что больше не смогу сидеть на месте.

Я уже распахиваю дверь, едва не сорвав её с петель.

Сон медленно отступает. Лицо согревает жар очага, на язык попадает какая-то жидкость. Я чувствую на коже тёплое дыхание, сглатываю, но меня тут же разбирает кашель.

— Тише, полегче. — Тёплая ладонь мягко растирает мне грудь, помогая справиться с кашлем, пока он наконец не стихает.

Горло саднит так, будто я наглоталась битого стекла, голова тяжёлая и мутная, но я всё же медленно открываю глаза.

Сначала всё расплывается перед глазами, потом зрение постепенно проясняется, и я встречаюсь взглядом с тёмными глазами, которые уже не надеялась увидеть.

Я невольно ахаю и пытаюсь приподняться, но вскрикиваю, когда резкая боль пронзает запястье.

— Осторожно, — тихо говорит Рохан. Он бережно берёт мою руку, осторожно касается губами забинтованного запястья и лишь потом отпускает. — Не двигай рукой. Запястью нужен покой, да и жар только спал.

Сонливость окончательно исчезает, уступая место растерянности.

Жар?

Перед глазами вспыхивают обрывки воспоминаний: коса, розы, злой Рохан, бег сквозь снег, Ретт, Дарсия…

Леденящий холод.

Боль в запястье.

Меня начинает трясти, глаза наполняются слезами.

Неужели меня вернули, чтобы наказать?

— Я… я… прости… — выдавливаю я сквозь рыдания.

— Чёрт…

Рохан осторожно забирается на кровать, обнимает меня одной рукой и крепко прижимает к себе, стараясь не потревожить больное запястье. Моё лицо утыкается ему в шею, а ладонь ложится мне на затылок.

— Тише… Это не твоя вина.

— Я… я разозлила тебя…

Он прижимает меня ещё крепче.

— Всё хорошо. Не плачь. Пожалуйста, не плачь.

— У меня… никогда… ничего не получается… — всхлипываю я, судорожно хватая ртом воздух. Всё тело ломит от боли.

Я всегда всё делаю не так.

Всегда ошибаюсь.

— Нет. Это неправда. Успокойся. Всё уже хорошо.

Всё, что копилось во мне последние дни, наконец выплёскивается наружу. Я уже не могу сдержать ни слёз, ни боли, ни обиды. Перед глазами снова возникает Рохан, кричащий на меня и велящий уйти.

Я ведь была уверена, что больше никогда сюда не вернусь.

— Это не твоя вина, — снова говорит он. Он продолжает что-то тихо шептать, но из-за слёз я уже не разбираю слов.

Я плачу, уткнувшись ему в шею, пока меня снова не разбирает кашель.

Рохан тут же отпускает меня, приносит воды и осторожно подносит кружку к моим губам, внимательно следя, чтобы я не поперхнулась.

Когда я заканчиваю пить, он большими пальцами бережно вытирает слёзы с моего лица. Я не решаюсь поднять на него взгляд, но чувствую, что он не сводит с меня глаз.

Потом он снова осторожно берёт мою руку, придерживая больное запястье.

Я медленно оглядываю комнату. Повсюду лежат бинты, пустые миски, влажные тряпки, а в очаге ярко пылает огонь.

Сколько же я проспала?

— Я никогда не хотел, чтобы ты уходила, — наконец тихо говорит Рохан.

Я перевожу на него взгляд.

Он хмуро смотрит на моё запястье, медленно поглаживая его большим пальцем.

— Я думал, ты просто уйдёшь к драконам или в конюшни. Мне и в голову не пришло, что ты покинешь лагерь. — Он тяжело вздыхает. — Не нужно было срывать на тебе злость, особенно понимая, что ты так и не поняла, почему я разозлился.

Я действительно не понимала.

Когда я ничего не отвечаю, Рохан наконец поднимает глаза. Фиолетовый оттенок в них кажется непривычно ярким.

— Я никогда не хотел, чтобы ты уходила из лагеря.