Развод. Неистинная жена генерала-дракона - Ангелина Сантос

— Не надо говорить сейчас что-то правильное, — сказала я. — Я не выдержу.

Он тоже остановился.

— Я и не собирался.

— Тогда что?

На этот раз он ответил не сразу.

Потом очень тихо сказал:

— Я собирался спросить, ты идешь со мной или нет.

Я смотрела на него. На след от серебра у шеи. На усталость под глазами. На прямую линию рта. На мужчину, который утром сделал мне больно так, как я не забуду никогда, а сейчас впервые за все это время не вел, не приказывал, не решал.

Спрашивал.

И именно поэтому это оказалось страшнее любого приказа.

Потому что теперь выбор снова был у меня.

Глава 18. Цена лжи

Я не ответила сразу.

Мы стояли в пустом коридоре северного крыла, за спиной еще гудел зал, где только что при всех рухнула чужая версия моей жизни, а впереди тянулся длинный проход с узкими окнами и белым утренним светом. Кайран ждал. Не давил. Не торопил. Просто стоял напротив и смотрел так, будто на этот раз действительно оставлял решение мне.

Наверное, именно это и оказалось самым трудным.

Если бы он заговорил жестче, если бы снова попробовал повести меня, как утром, мне было бы проще. Я бы разозлилась, ответила резко, пошла в другую сторону — и вопрос был бы закрыт. Но сейчас он не приказывал. Он спрашивал. После всего, что сделал, после всего, что уже не исправить, он все-таки спрашивал.

— Иду, — сказала я. — Но не потому, что ты меня позвал.

Он кивнул, как будто другого ответа и не ждал.

— Хорошо.

Мы пошли не через главный переход, а через боковую галерею. За нами шел только один его человек — тот самый капитан, которого я уже видела ночью. Он держался на расстоянии и ни разу не вмешался, хотя прекрасно понимал, что после такого утра и такой ночи два слова между мной и Кайраном могут оказаться опаснее любого кинжала.

Я шла рядом и чувствовала, как на нас смотрят.

Слуги у стен. Двое писарей у ниши. Пожилая дама из внутреннего двора, притворившаяся, что поправляет перчатку. Молодой служка, едва не уронивший стопку книг, когда увидел нас вместе.

Они не кланялись слишком низко. Не отворачивались. Не шептались в голос. Но все уже знали.

Еще утром я была той, от кого публично отказались. Теперь шла рядом с ним через дворцовое крыло, и это было лучше любого объявления для людей, которые живут чужими взглядами.

Кайран привел меня не в свои жилые покои. И не в кабинет при совете. Он открыл дверь в небольшую комнату за старой картотекой, где когда-то держали военные карты северных рубежей. Я была здесь однажды, еще в первый год брака, когда он в первый раз остался дома дольше трех дней подряд и почти не выходил из-за стола. Тогда мне казалось, что это просто комната работы. Теперь я увидела в ней другое.

Тишину. Толстые стены. Один вход. Окно, из которого не видно двора.

Место, где не слушают лишние уши.

Внутри пахло сухой бумагой, железом от жаровни и чем-то горьким, знакомым по его форме после ночных выездов. Лекарствами.

Кайран закрыл дверь сам и только потом повернулся ко мне.

— Сядь.

— Нет.

— Нэйра.

— Я не хрупкая вещь, которую нужно посадить, напоить и успокоить, чтобы она не мешала думать.

Он провел ладонью по лицу, устало, почти раздраженно. Не на меня — на себя.

— Я не это имел в виду.

— Тогда говори точнее.

Он помолчал, потом сказал уже спокойно:

— Ты плохо стоишь на ногах.

Вот так было лучше. Без красивых обходов.

Я подошла к столу и села сама. Только тогда поняла, насколько он прав. Ноги держали меня все это утро на упрямстве, и стоило остановиться, как усталость сразу навалилась всей тяжестью.

Кайран налил воды из кувшина и поставил стакан передо мной. Его пальцы дрогнули, совсем слегка, но я это заметила.

— Сначала ответь, — сказала я, не взяв стакан.

— На что?

— Почему ты замолчал там, в комнате, когда я спросила про ее ребенка.

Он сразу понял, о чем я. И не стал уходить в сторону.

— Потому что мне было отвратительно, что ты вообще вынуждена задавать этот вопрос.

— Мне было бы легче, если бы ты ответил сразу.

— Знаю.

Я посмотрела на него внимательно.

Усталый. Бледнее, чем обычно. Линия рта жесткая, но уже не от злости, а от постоянного напряжения. След от серебра на шее почти ушел, но не совсем. И глаза — не ледяные, как утром. Гораздо хуже. Живые.

— Тогда ответь еще раз, но нормально, — сказала я. — Без одной сухой фразы, которую можно бросить и отойти к окну. Я хочу услышать это так, чтобы потом не возвращаться к вопросу снова.

Он не сел. Остался стоять по ту сторону стола, упираясь ладонями в деревянный край.

— Между мной и Вианорой ничего не было. Ни до двора, ни после. Она пыталась остаться со мной одна дважды — в храмовой галерее и в летнем крыле. Я не дал. Все.

Я слушала его и понимала, что верю. Не потому, что хочу. Потому что чувствую, как он это говорит.

Но боль от утренней паузы никуда не ушла.

— Тогда почему ты все-таки молчал?

Он отвел взгляд всего на мгновение. Потом снова посмотрел прямо.

— Потому что, когда ты спросила, я сначала увидел твое лицо. И понял, что сам довел тебя до этого вопроса.

Вот и все.

Без оправданий. Без защитных слов. Без "но".

Я опустила глаза в стол. На царапины в дереве. На край карты под бумагами. На собственную руку рядом со стаканом.

Под браслетом проходило