Гончар из Заречья - Анна Рогачева

что люди должны видеть наглядно, кто и сколько сил и работы вложил в общее дело.– А кто будет вести этот учёт? – спросила она. – И кто решит, сколько трудодней стоит день пахоты, а сколько – день сторожа? – Учёт будет вестись сообща, – ответил Глеб. – Мы выберем старосту и двух счетоводов. Должны быть представители и от мужчин, и от женщин. А стоимость труда…. Он на миг задумался. – Это мы обсудим всем миром. Но основа проста – труд на общину, это в первую очередь. Свой огород – после. Это как в лесу – сначала стая добывает большого зверя, чтобы хватило всем, а потом каждый может и белку для себя поймать. Разговор оживился. Архип кивал, вставляя практичные замечания. Лука, сначала молчал, но потом начал втягиваться в разговор, задавать вопросы. Глеб внимательно слушал и что-то записывал угольком на большом куске бересты. Зоя наблюдала, как мужчины, ищут ответы на вопросы, которые сами же себе и задают. Глеб говорил мало, но каждое его слово было на вес золота. Архип задавал вопросы, а он отвечал, глядя на ситуацию с разных сторон. Оба пытались развеять сомнения Луки, которые он высказывал. Когда свеча догорела почти до основания, Лука тяжело поднялся. – Ну что ж… Завтра соберу народ. Но знайте, не все примут, заранее предупреждаю. – Нам этого и не нужно, – сказал Глеб, впервые за вечер вставая со своей скамьи. Он казался еще выше в доме с низкими потолками. – Начнем с малого, а дальше люди сами потянутся. Зоя шла домой рядом с молчаливым Архипом. В голове гудело от мыслей, но страха уже не было, было тревожное возбуждение. – Ну что? – наконец спросила она у своего молчаливого спутника. Архип долго шёл, не отвечая. – Тяжелый человек, – наконец изрек он. – Но голова у него работает, как надо. Зоя вздохнула, глядя на первые звезды, появившиеся на небе. Человек из леса, одиночка. Возможно, он единственный, кто способен помочь им построить не просто хозяйство, а нечто большее – сообщество. Довериться ему было страшно. Но если не довериться, то значит, обречь свою мечту на медленное угасание.

Глава 45

Вечером, когда Зоя с Архипом ушли по домам, Лука проводил Глеба к его новому дому. Эта была крепкая пятистенка, которая стояла недалеко от дома дедушки Макара.

Лука сказал – оживишь. Это он про дом. А как оживить себя? Душу, которую вырвали из одного ада и закинули в другой, куда более изощрённый на мучения?

Россия. Служил в ВДВ, под Рязанью. Окончил технологический институт с отличием. Так и не успевшую начаться жизнь забрала Чечня. Пыль, грохот, крик товарища, рвущийся сквозь шум вертолёта… Взрыв боли. И – ничего.

А потом – пробуждение в теле, которое было ему чужим. Княжич. Единственный сын. Но в памяти этого тела жил страх. Отец – не человек, а стихия. Жестокость, возведённая в закон. А он, этот княжич, был другим. Слабым, и с душой, не принимавшей пыток и насилия. Он пытался уклониться от карательных походов, за что лишился милости. Он был жалким, ничтожным пятном на родовом гербе.

А потом появилась жена. Её звали Ольга. Тихая девушка, такая же заложница обстоятельств, как и он. Это не было похоже на любовь, скорее тихая привязанность двух затравленных птиц в одной клетке. Мы долго привыкали друг к другу.

Но однажды всё изменилось. Из-за чего полез отец к Ольге, осталось в тайне. Он бросился на звук, ощущая в сердце дикую тревогу, и не понимая причины этого страха. Но, когда прибежал, то увидел, как отец, багровый от ярости и алкоголя, занёс тяжёлый подсвечник над ней и еёиспуганное лицо с немой мольбой. Он бросился между ними.

Удар пришёлся по плечу. Он упал, ударившись виском о лавку. Мир поплыл. Сквозь туман он видел, как отец, не обращая на него внимания, снова занёс руку. Второй удар. Третий. Тихий, влажный звук. Потом – тяжёлое дыхание и бормотание – …баба… не слушается…

Когда он очнулся, мир окончательно разрушился. Она лежала рядом, вся в крови, мертвая. Истерика захлестнула его. Он рыдал, кричал, стучал в стены, разбивая руки в кровь. Он не смог защитить единственное родное существо, здесь, в этом мире. Его тело было слабым, реакции медленными, навыков боя – ноль. Десантник, запертый в теле труса.

Ярость, которая поднялась в нём тогда, была