Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

я подходила в том же разобранном, выпотрошенном состоянии. Выжатая досуха, пустая, как древний, заброшенный колодец, со дна которого давным-давно вычерпали всю живую воду, оставив лишь вязкую, холодную грязь. Я загнала свои эмоции так глубоко, как только могла, и нацепила на лицо бесстрастную маску прилежной наставницы. Я молилась про себя всем богам, чтобы он ничего не заметил. Чтобы он, как обычно, был погружен в свои учебники, в свой вечный сарказм, в войну с колбами и формулами. Я надеялась, что смогу провести это занятие на полном автомате, как бездушный голем: отработать технику наложения швов, монотонно задать вопросы по теории ожоговой болезни, сухо кивнуть на прощание и уйти, волоча за собой свою невидимую гирю. Но когда я вошла в читальный зал, раздвинув тяжелую бархатную портьеру, отрезавшую нас от остального мира, он мгновенно поднял голову от толстенного фолианта по регенеративной магии. И в ту же секунду, как только свет магических ламп упал на мое лицо, его черные брови резко, почти хищно сошлись на переносице, образовав глубокую, жесткую складку. Он не смотрел — он сканировал меня. Как самый совершенный диагностический артефакт, он считал меня за долю секунды.

— Что случилось? — спросил он. В его тоне не было ни грамма привычной ленивой насмешки или дежурной вежливости. Не «Привет, Эйра». Не «Как прошел твой день?». Сразу — в лоб, без подготовки, без экивоков. Вопрос разрезал воздух между нами, как остро отточенный скальпель.

Лайам ap'Шайн смотрел на меня в упор, и его глаза — обычно искрящиеся смешливыми бесенятами, вечным вызовом или нахальной усмешкой, цвета грозового неба или закаленной в огне стали — сейчас были пугающе серьезными, тяжелыми, сосредоточенными до дрожи. В них плескалась самая настоящая, почти звериная тревога. Он резко, с громким хлопком, захлопнул учебник, небрежно отшвырнул его в сторону, словно мусор, и полностью, всем корпусом, развернулся ко мне, подавшись вперед так, что затрещало дерево стола под его локтями. Он излучал напряжение, от которого у меня мурашки побежали по предплечьям.

— Ничего, — соврала я так же легко, как дышала в этот момент — то есть с огромным трудом. Я грациозно, насколько позволяло мое состояние трупа, опустилась на стул напротив и принялась деловито раскладывать свои учебники, конспекты и диаграммы. — Обычная усталость. Эта неделя была невероятно долгой и выматывающей. Я просто не выспалась.

— Это не усталость, — отрезал он. Голос его прозвучал низко и глухо, как дальний раскат грома. Он качнул головой, и прядь черных волос упала ему на глаза. — То, что я вижу сейчас — это не усталость. У тебя глаза красные, Эйра. Воспаленные, с лопнувшими капиллярами, словно ты плакала или не спала трое суток. И, что гораздо более подозрительно, ты не огрызнулась на мое «привет». Ты всегда, слышишь, всегда огрызаешься. Это наш неизменный ритуал. Это заложено в самой природе нашего взаимодействия.

— Неправда. Ты преувеличиваешь, — я старалась говорить ровно, перебирая пальцами пергаменты, лишь бы не встречаться с ним взглядом.

— Правда, — его шепот был тверже стали. — Обычно, стоит мне открыть рот, ты уже шипишь что-то вроде: «Я тебе не комнатная собачка, чтобы на меня гавкать, ap'Шайн», или это твое коронное: «Занятие еще не началось, так что закрой рот и займись делом». А сегодня — это жалкое, бесцветное «ничего». Это не просто подозрительно. Это кричаще, вопиюще, до одури подозрительно, Эйра.

Я невольно дернула уголком губ, хотя внутри у меня все сжималось в тугой спазм. В этом был весь он. Дьявольски проницательный, внимательный к деталям, которые другие пропускают мимо ушей, и при этом раздражающе, до зубного скрежета правый. Абсолютно, бескомпромиссно правый. И от его чертовой правоты, от этой незамутненной, неожиданной заботы в его колючем вопросе, мне почему-то стало еще больнее. В тысячу раз горше. Словно он залез грязными руками прямо в открытую рану, но я не могла на него за это злиться.

— Это абсолютно никак не связано с учебой и уж тем более не касается нашей практики, — отчеканила я, с трудом удерживая голос от дрожи. — Это личное. И это не важно. Не имеет значения. Давай уже начнем занятие, у нас сегодня очень плотный материал.

— Эйра, — он произнес мое имя так, как никто и никогда не произносил. Мягко, бархатисто, но с такой стальной, несокрушимой настойчивостью, что у меня перехватило горло. Он наклонился ко мне через широкий дубовый стол, сокращая расстояние до минимума. Я почувствовала запах его кожи — смесь хвои, старого пергамента и чего-то терпкого, вроде дыма от магического кристалла. — Расскажи. Пожалуйста. Я же вижу, что тебя разрывает изнутри.

Я наконец подняла на него свои воспаленные, заплаканные (хотя я не плакала, нет, я не давала себе этой слабости) глаза и вдруг с пугающей, обжигающей ясностью осознала, что больше не хочу молчать. Вся моя защита рухнула, как карточный домик, под этим пронизывающим серым взглядом. Я не хочу держать эту отраву в себе ни секундой дольше. Весь этот бесконечный, мучительный день я ходила с натянутой до ушей фальшивой улыбкой, кивала, делала вид, что всё в полном порядке, а внутри меня заживо разъедала черная, концентрированная горечь, смешанная с бессильной яростью. И сейчас, глядя в эти невозможные, стальные, требовательные глаза, я физически ощутила, как плотина дает трещину. Я могу выплеснуть эту отраву наружу. Выкричать, выплакать, выстонать. Прямо ему. И мир не рухнет.

И я заговорила. Сбивчиво, глотая окончания слов, захлебываясь в эмоциях. Я вывалила на него всё. Без купюр. Начала с того, как дрожали мои руки, когда я распечатывала письмо матери с гербовой печатью, пропитанное запахом ее любимых духов. Рассказала про тот чудовищный воскресный обед в нашем родовом поместье. Я в красках описала леди Монтгомери — эту разряженную курицу в сверкающих бриллиантах, которые стоят как годовой бюджет нашей академии, с надменным, оценивающим взглядом, каким осматривают породистую лошадь на аукционе. Я рассказала про Корнелиуса во всех его отвратительных подробностях: его уродливый, нелепый монокль, запотевающий от его же дыхания; его самодовольную манеру говорить о себе в третьем лице; его сальные намеки и то, как он сделал мне предложение в розарии, опустившись на одно колено прямо в жидкую грязь. Он даже не потрудился узнать, чем я живу, о чем мечтаю, к чему стремлюсь. Для него я была просто статусной вещью, красивым приложением к его коллекции вин, лошадей и часов.

Лайам слушал меня молча. Застыв, как изваяние из вулканического базальта. Его лицо было неподвижным, словно посмертная маска, но я видела, как побелели, стали мертвенно-фарфоровыми