Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

был внимателен, он отвечал виртуозно, он повторял сложнейшие техники с точностью часового механизма. Но я чувствовала, что это лишь поверхность, глянцевый фасад. Под ним, на чудовищной, неизведанной глубине, кипело что-то темное, обжигающее, вулканическое. Что-то, что он категорически не хотел показывать мне. Скрывал свою бурю за стеной спокойствия. Я не стала давить дальше. У него были свои скелеты в шкафу, у меня — свой монокль в розарии. Может быть, когда-нибудь, в другой жизни, где нет долгов перед семьей и смертельных практик, мы сможем рассказать их друг другу. Но не сегодня. Не сейчас.

Через час, когда пергаменты были исчерканы схемами, а мои виски начало ломить от усталости и эмоционального истощения, я закрыла учебник.

— На сегодня достаточно, — сказала я, чувствуя бесконечную, выматывающую пустоту. — Ты полностью готов к практике. Я в тебе уверена. Завтра в Мертвых Топях всё и решится.

— Спасибо тебе, Эйра, — сказал он, и его голос внезапно дрогнул, наполнившись такой всепоглощающей, истовой, глубокой благодарностью, что у меня на мгновение перехватило дыхание, а сердце сжалось в горячий комок. — За всё, что ты для меня сделала. За каждое занятие. За каждую бессонную ночь над учебниками. За каждую тренировку, где ты вдалбливала в меня эту проклятую теорию. Я бы не справился без тебя. Клянусь. Не справился бы.

— Справился бы, — ответила я, отводя взгляд, потому что смотреть в его горящие глаза было невыносимо больно. — Ты чертовски способный и талантливый целитель, Лайам. Просто иногда ты невероятно, ослепительно, бесишь своей упертостью.

— Как и кое-кто, кого я знаю, — он улыбнулся уголком рта. Тепло и грустно.

Я начала молча собирать свои разбросанные учебники, конспекты и артефакты, нервно запихивая их в потертую кожаную сумку. Он не двигался с места. Сидел за столом, словно пригвожденный к стулу, уставившись куда-то в пространство перед собой. В его лице, обычно таком живом и подвижном, застыла какая-то странная, несвойственная ему глубокая, вековая мрачность.

— Ты идешь? — спросила я, застегивая ремешок сумки. — Уже поздно. Библиотеку скоро закрывают.

— Нет, — глухо ответил он, не оборачиваясь. — Я еще немного посижу здесь. Подумаю.

— О чем? — я сделала шаг к нему, не в силах уйти просто так.

— О разном, Эйра, — он не стал уточнять. Отгородился от меня этим «разным», как каменной стеной.

Я пожала плечами, делая вид, что мне всё равно. Может, он просто нервничает перед завтрашней смертельной практикой. Может, обдумывает сложнейшие техники исцеления некротических ран, которые мы сегодня разбирали. А может — и эта мысль, острая и сладкая как запретный плод, внезапно и безжалостно кольнула меня прямо в солнечное сплетение, — может, он всё еще ослеплен той черной, холодной, убийственной яростью из-за Корнелиуса, которую я увидела в его глазах. Но это не мое дело. Это не может быть моим делом. У него своя жизнь, свои тайны, своя война. У меня своя. Мы просто занимаемся вместе. Просто учитель и ученик. Просто две параллельные вселенные, которые случайно соприкоснулись в этой пыльной библиотеке. Просто…

Я резко оборвала эту мысль, не дав ей укорениться, не дав ей дать ростки надежды, и быстрым шагом направилась к выходу. У самой двери, сжимая пальцами холодную медную ручку, я обернулась. Он сидел всё в той же позе — неподвижно, застыв, как каменное изваяние скорби, глядя в одну точку. Магические лампы, парящие под потолком, отбрасывали на его лицо причудливые, дрожащие тени, делая его визуально старше, жестче, мрачнее. Лицо воина перед битвой.

— До завтра, Лайам, — сказала я, и мой голос эхом разнесся под древними сводами.

— До завтра, Эйра, — ответил он, так и не повернув головы. Его голос был пропитан обещанием, от которого у меня мурашки побежали по позвоночнику.

Я вышла в холодный, гулкий коридор и тихо, осторожно прикрыла за собой тяжелую дубовую дверь. Прислонилась к ней спиной, чувствуя, как бешено колотится сердце. Завтра — практика в кишащих нежитью Мертвых Топях. Завтра его жизнь будет висеть на волоске. Завтра всё решится. И для него, и, возможно, для меня тоже. А сейчас мне нужно было просто, переставляя непослушные ватные ноги, дойти до своей холодной одинокой комнаты, пытаясь не думать о том, почему его полный смертельной тьмы мрачный взгляд засел ржавой занозой у меня в голове и отчаянно, мучительно не желал исчезать.

Глава 30

Лайам ap'Шайн сидел в библиотеке.

Но это слово — «сидел» — было предательски слабым, оно даже близко не стояло к тому, что происходило с ним на самом деле. Он не сидел, он был вдавлен в этот дубовый, покрытый царапинами от бесчисленных локтей стул тяжестью, которая грозила разорвать его грудную клетку изнутри. Библиотека была пуста — именно та глухая, гулкая пустота, когда слышно, как пылинки кружатся в лучах последнего закатного света, пробивающегося сквозь высокие витражные окна. Стеллажи уходили вверх, к самому сводчатому, утопающему в тенях потолку, и старые книги пахли кожей, воском и временем. Но все эти запахи перебивал, заглушал, сметал один-единственный запах, в который Лайам вцепился как утопающий, потому что только он сейчас доказывал ему, что мир ещё не рухнул окончательно.

Эйра.

Она только что ушла. Пять минут? Час? Целую жизнь? Дверь — массивная, обитая тёмным деревом с коваными петлями — закрылась за ней с мягким, почти неслышным щелчком. Но в ушах Лайама этот звук всё ещё грохотал, как погребальный колокол. Её шаги — быстрые, нервные, с той чуть сбивающейся ритмикой, которую он изучил до последней ноты за годы, проведённые сначала в статусе друга её младшего брата, а потом — в этом мучительно-сладком чистилище безответной влюблённости, — стихли в тёмном пролёте коридора. Он вслушивался, подавшись вперёд всем телом, в тишину, пока не перестал различать даже эха. И тогда он остался один. Один на один с её запахом, который она оставила здесь, как намеренную пытку.

Этот запах душил и сводил с ума. Травы — не те сухие, мёртвые пучки, что висели в кладовых у целителей, а живые, горьковато-свежие, пахнущие раздавленным стеблем шалфея и мятой, которую она вечно растирала в пальцах, когда нервничала. Чернила — глубокий, терпкий, чуть металлический дух магических формул, которые она выводила своим чётким, летящим почерком. И под всем этим — что-то неуловимо сладкое, тёплое, присущее только ей одной. Запах её кожи, её волос, её дыхания. Тот самый запах, который впитывался в его одежду каждый раз, когда она, склонившись над его работой, указывала костяным стилосом на ошибку в рунической цепочке, и он тогда задерживал дыхание, чтобы